о он сочинился у нас, скажите пожалуйста! Город
канцеляристов и всевозможных семинаристов! Право, я многого здесь прежде не
примечал, лет восемь-то назад, когда тут валандался... На одну только
анатомию теперь и надеюсь, ей-богу!
- На какую анатомию?
- А насчет этих клубов, Дюссотов, пуантов этих ваших или, пожалуй, вот
еще прогрессу - ну, это пусть будет без нас, - продолжал он, не заметив
опять вопроса. - Да и охота шулером-то быть?
- А вы были и шулером?
- Как же без этого? Целая компания нас была, наиприличнейшая, лет
восемь назад; проводили время; и все, знаете, люди с манерами, поэты были,
капиталисты были. Да и вообще у нас, в русском обществе, самые лучшие
манеры у тех, которые биты бывали, - заметили вы это? Это ведь я в деревне
теперь опустился. А все-таки посадили было меня тогда в тюрьму за долги,
гречонка один нежинский. Тут и подвернулась Марфа Петровна, поторговалась и
выкупила меня за тридцать тысяч сребреников. (Всего-то я семьдесят тысяч
был должен.) Сочетались мы с ней законным браком, и увезла она меня тотчас
же к себе в деревню, как какое сокровище. Она ведь старше меня пятью
годами. Очень любила. Семь лет из деревни не выезжал. И заметьте, всю-то
жизнь документ против меня, на чужое имя, в этих тридцати тысячах держала,
так что задумай я в чем-нибудь взбунтоваться, - тотчас же в капкан! И
сделала бы! У женщин ведь это все вместе уживается.
- А если бы не документ, дали бы тягу?
- Не знаю, как вам сказать. Меня этот документ почти не стеснял.
Никуда мне не хотелось, а за границу Марфа Петровна и сама меня раза два
приглашала, видя, что я скучал. Да что! За границу я прежде ездил, и всегда
мне тошно бывало. Не то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский,
море, смотришь, и как-то грустно. Всего противнее, что ведь действительно о
чем-то грустишь! Нет, на родине лучше: тут, по крайней мере, во всем других
винишь, а себя оправдываешь. Я бы, может, теперь в экспедицию на Северный
полюс поехал, потому j'ai le vin mauvais, и пить мне противно, а кроме вина
ничего больше не остается. Пробовал. А что, говорят, Берг в воскресенье в
Юсуповом саду на огромном шаре полетит, попутчиков за известную плату
приглашает, правда?
- Что ж, вы полетели бы?
- Я? Нет... так... - пробормотал Свидригайлов, действительно как бы
задумавшись.
"Да что он, в самом деле, что ли?" - подумал Раскольников.
- Нет, документ меня не стеснял, - продолжал Свидригайлов раздумчиво,
- это я сам из деревни не выезжал. Да и уж с год будет, как Марфа Петровна
в именины мои мне и документ этот возвратила, да еще вдобавок
примечательную сумму подарила. У ней ведь был капитал. "Видите, как я вам
доверяю, Аркадий Иванович", - право, так и выразилась. Вы не верите, что
так выразилась? А знаете: ведь я хозяином порядочным в деревне стал; меня в
околотке знают. Книги тоже выписывал. Марфа Петровна сперва одобряла, а
потом все боялась, что я заучусь.
- Вы по Марфе Петровне, кажется, очень скучаете?
- Я? Может быть. Право, может быть. А кстати, верите вы в привидения?
- В какие привидения?
- В обыкновенные привидения, в какие!
- А вы верите?
- Да, пожалуй, и нет, pour vous plaire.... То есть не то что нет...
- Являются, что ли?
Свидригайлов как-то странно посмотрел не него.
- Марфа Петровна посещать изволит, - проговорил он, скривя рот в
какую-то странную улыбку.
- Как
канцеляристов и всевозможных семинаристов! Право, я многого здесь прежде не
примечал, лет восемь-то назад, когда тут валандался... На одну только
анатомию теперь и надеюсь, ей-богу!
- На какую анатомию?
- А насчет этих клубов, Дюссотов, пуантов этих ваших или, пожалуй, вот
еще прогрессу - ну, это пусть будет без нас, - продолжал он, не заметив
опять вопроса. - Да и охота шулером-то быть?
- А вы были и шулером?
- Как же без этого? Целая компания нас была, наиприличнейшая, лет
восемь назад; проводили время; и все, знаете, люди с манерами, поэты были,
капиталисты были. Да и вообще у нас, в русском обществе, самые лучшие
манеры у тех, которые биты бывали, - заметили вы это? Это ведь я в деревне
теперь опустился. А все-таки посадили было меня тогда в тюрьму за долги,
гречонка один нежинский. Тут и подвернулась Марфа Петровна, поторговалась и
выкупила меня за тридцать тысяч сребреников. (Всего-то я семьдесят тысяч
был должен.) Сочетались мы с ней законным браком, и увезла она меня тотчас
же к себе в деревню, как какое сокровище. Она ведь старше меня пятью
годами. Очень любила. Семь лет из деревни не выезжал. И заметьте, всю-то
жизнь документ против меня, на чужое имя, в этих тридцати тысячах держала,
так что задумай я в чем-нибудь взбунтоваться, - тотчас же в капкан! И
сделала бы! У женщин ведь это все вместе уживается.
- А если бы не документ, дали бы тягу?
- Не знаю, как вам сказать. Меня этот документ почти не стеснял.
Никуда мне не хотелось, а за границу Марфа Петровна и сама меня раза два
приглашала, видя, что я скучал. Да что! За границу я прежде ездил, и всегда
мне тошно бывало. Не то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский,
море, смотришь, и как-то грустно. Всего противнее, что ведь действительно о
чем-то грустишь! Нет, на родине лучше: тут, по крайней мере, во всем других
винишь, а себя оправдываешь. Я бы, может, теперь в экспедицию на Северный
полюс поехал, потому j'ai le vin mauvais, и пить мне противно, а кроме вина
ничего больше не остается. Пробовал. А что, говорят, Берг в воскресенье в
Юсуповом саду на огромном шаре полетит, попутчиков за известную плату
приглашает, правда?
- Что ж, вы полетели бы?
- Я? Нет... так... - пробормотал Свидригайлов, действительно как бы
задумавшись.
"Да что он, в самом деле, что ли?" - подумал Раскольников.
- Нет, документ меня не стеснял, - продолжал Свидригайлов раздумчиво,
- это я сам из деревни не выезжал. Да и уж с год будет, как Марфа Петровна
в именины мои мне и документ этот возвратила, да еще вдобавок
примечательную сумму подарила. У ней ведь был капитал. "Видите, как я вам
доверяю, Аркадий Иванович", - право, так и выразилась. Вы не верите, что
так выразилась? А знаете: ведь я хозяином порядочным в деревне стал; меня в
околотке знают. Книги тоже выписывал. Марфа Петровна сперва одобряла, а
потом все боялась, что я заучусь.
- Вы по Марфе Петровне, кажется, очень скучаете?
- Я? Может быть. Право, может быть. А кстати, верите вы в привидения?
- В какие привидения?
- В обыкновенные привидения, в какие!
- А вы верите?
- Да, пожалуй, и нет, pour vous plaire.... То есть не то что нет...
- Являются, что ли?
Свидригайлов как-то странно посмотрел не него.
- Марфа Петровна посещать изволит, - проговорил он, скривя рот в
какую-то странную улыбку.
- Как