а ним, по той же дороге, и
ничего не замечая. Дойдя до поворота, как раз и она повернула в эту же
улицу. Он пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара;
пройдя шагов пятьдесят, перешел опять на ту сторону, по которой шла Соня,
догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
Это был человек лет пятидесяти, росту повыше среднего, дородный, с
широкими и крутыми плечами, что придавало ему несколько сутуловатый вид.
Был он щегольски и комфортно одет и смотрел осанистым барином. В руках его
была красивая трость, которою он постукивал, с каждым шагом, по тротуару, а
руки были в свежих перчатках. Широкое, скулистое лицо его было довольно
приятно, и цвет лица был свежий, не петербургский. Волосы его, очень еще
густые, были совсем белокурые и чуть-чуть разве с проседью, а широкая,
густая борода, спускавшаяся лопатой, была еще светлее головных волос. Глаза
его были голубые и смотрели холодно-пристально и вдумчиво; губы алые.
Вообще это был отлично сохранившийся человек и казавшийся гораздо моложе
своих лет.
Когда Соня вышла на канаву, они очутились вдвоем на тротуаре. Наблюдая
ее, он успел заметить ее задумчивость и рассеянность. Дойдя до своего дома,
Соня повернула в ворота, он за ней и как бы несколько удивившись. Войдя во
двор, она взяла вправо, в угол, где была лестница в ее квартиру. "Ба!" -
пробормотал незнакомый барин и начал взбираться вслед за ней по ступеням.
Тут только Соня заметила его. Она прошла в третий этаж, повернула в галерею
и позвонила в девятый нумер, на дверях которого было написано мелом:
"Капернаумов портной". "Ба!" - повторил опять незнакомец, удивленный
странным совпадением, и позвонил рядом в восьмой нумер. Обе двери были
шагах в шести одна от другой.
- Вы у Капернаумова стоите! - сказал он, смотря на Соню и смеясь. - Он
мне жилет вчера перешивал. А я здесь, рядом с вами, у мадам Ресслих,
Гертруды Карловны. Как пришлось-то!
Соня посмотрела на него внимательно.
- Соседи, - продолжал он как-то особенно весело. - Я ведь всего третий
день в городе. Ну-с, пока до свидания.
Соня не ответила; дверь отворили, и она проскользнула к себе. Ей стало
отчего-то стыдно, и как будто она обробела...
Разумихин дорогою к Порфирию был в особенно возбужденном состоянии.
- Это, брат, славно, - повторял он несколько раз, - и я рад! Я рад!
"Да чему ты рад?" - думал про себя Раскольников.
- Я ведь и не знал, что ты тоже у старухи закладывал. И... и... давно
это было? То есть давно ты был у ней?
"Экой ведь наивный дурак!"
- Когда?.. - приостановился Раскольников, припоминая, - да дня за три
до ее смерти я был у ней, кажется. Впрочем, я ведь не выкупить теперь вещи
иду, - подхватил он с какой-то торопливою и особенною заботой о вещах, -
ведь у меня опять всего только рубль серебром... из-за этого вчерашнего
проклятого бреду!..
О бреде он произнес особенно внушительно.
- Ну да, да, да, - торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, -
так вот почему тебя тогда... поразило отчасти... а знаешь, ты и в бреду об
каких-то колечках и цепочках все поминал!.. Ну да, да... Это ясно, все
теперь ясно.
"Вона! Эк ведь расползлась у них эта мысль! Ведь вот этот человек за
меня на распятие пойдет, а ведь очень рад, что разъяснилось, почему я о
колечках в бреду поминал! Эк ведь утвердилось у них у всех!.."
- А застанем мы его? - спросил он вслух.
- Застанем,
ничего не замечая. Дойдя до поворота, как раз и она повернула в эту же
улицу. Он пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара;
пройдя шагов пятьдесят, перешел опять на ту сторону, по которой шла Соня,
догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
Это был человек лет пятидесяти, росту повыше среднего, дородный, с
широкими и крутыми плечами, что придавало ему несколько сутуловатый вид.
Был он щегольски и комфортно одет и смотрел осанистым барином. В руках его
была красивая трость, которою он постукивал, с каждым шагом, по тротуару, а
руки были в свежих перчатках. Широкое, скулистое лицо его было довольно
приятно, и цвет лица был свежий, не петербургский. Волосы его, очень еще
густые, были совсем белокурые и чуть-чуть разве с проседью, а широкая,
густая борода, спускавшаяся лопатой, была еще светлее головных волос. Глаза
его были голубые и смотрели холодно-пристально и вдумчиво; губы алые.
Вообще это был отлично сохранившийся человек и казавшийся гораздо моложе
своих лет.
Когда Соня вышла на канаву, они очутились вдвоем на тротуаре. Наблюдая
ее, он успел заметить ее задумчивость и рассеянность. Дойдя до своего дома,
Соня повернула в ворота, он за ней и как бы несколько удивившись. Войдя во
двор, она взяла вправо, в угол, где была лестница в ее квартиру. "Ба!" -
пробормотал незнакомый барин и начал взбираться вслед за ней по ступеням.
Тут только Соня заметила его. Она прошла в третий этаж, повернула в галерею
и позвонила в девятый нумер, на дверях которого было написано мелом:
"Капернаумов портной". "Ба!" - повторил опять незнакомец, удивленный
странным совпадением, и позвонил рядом в восьмой нумер. Обе двери были
шагах в шести одна от другой.
- Вы у Капернаумова стоите! - сказал он, смотря на Соню и смеясь. - Он
мне жилет вчера перешивал. А я здесь, рядом с вами, у мадам Ресслих,
Гертруды Карловны. Как пришлось-то!
Соня посмотрела на него внимательно.
- Соседи, - продолжал он как-то особенно весело. - Я ведь всего третий
день в городе. Ну-с, пока до свидания.
Соня не ответила; дверь отворили, и она проскользнула к себе. Ей стало
отчего-то стыдно, и как будто она обробела...
Разумихин дорогою к Порфирию был в особенно возбужденном состоянии.
- Это, брат, славно, - повторял он несколько раз, - и я рад! Я рад!
"Да чему ты рад?" - думал про себя Раскольников.
- Я ведь и не знал, что ты тоже у старухи закладывал. И... и... давно
это было? То есть давно ты был у ней?
"Экой ведь наивный дурак!"
- Когда?.. - приостановился Раскольников, припоминая, - да дня за три
до ее смерти я был у ней, кажется. Впрочем, я ведь не выкупить теперь вещи
иду, - подхватил он с какой-то торопливою и особенною заботой о вещах, -
ведь у меня опять всего только рубль серебром... из-за этого вчерашнего
проклятого бреду!..
О бреде он произнес особенно внушительно.
- Ну да, да, да, - торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, -
так вот почему тебя тогда... поразило отчасти... а знаешь, ты и в бреду об
каких-то колечках и цепочках все поминал!.. Ну да, да... Это ясно, все
теперь ясно.
"Вона! Эк ведь расползлась у них эта мысль! Ведь вот этот человек за
меня на распятие пойдет, а ведь очень рад, что разъяснилось, почему я о
колечках в бреду поминал! Эк ведь утвердилось у них у всех!.."
- А застанем мы его? - спросил он вслух.
- Застанем,