у разглядываете?
Вот маменька говорит тоже, что на гроб похожа.
- Вы нам все вчера отдали! - проговорила вдруг в ответ Сонечка,
каким-то сильным и скорым шепотом, вдруг опять сильно потупившись. Губы и
подбородок ее опять запрыгали. Она давно уже поражена была бедною
обстановкой Раскольникова, и теперь слова эти вдруг вырвались сами собой.
Последовало молчание. Глаза Дунечки как-то прояснели, а Пульхерия
Александровна даже приветливо посмотрела на Соню.
- Родя, - сказала она, вставая, - мы, разумеется, вместе обедаем.
Дунечка, пойдем... А ты бы, Родя, пошел, погулял немного, а потом отдохнул,
полежал, а там и приходи скорее... А то мы тебя утомили, боюсь я...
- Да, да, приду, - отвечал он, вставая и заторопившись... - У меня,
впрочем, дело...
- Да неужели ж вы будете и обедать розно? - закричал Разумихин, с
удивлением смотря на Раскольникова, - что ты это?
- Да, да, приду, конечно, конечно... А ты останься на минуту. Ведь он
вам сейчас не нужен, маменька? Или я, может, отнимаю его?
- Ох, нет, нет! А вы, Дмитрий Прокофьич, придете обедать, будете так
добры?
- Пожалуйста, придите, - попросила Дуня.
Разумихин откланялся и весь засиял. На одно мгновение все как-то
странно вдруг законфузились.
- Прощай, Родя, то есть до свиданья; не люблю говорить "прощай".
Прощай, Настасья... ах, опять "прощай" сказала!..
Пульхерия Александровна хотела было и Сонечке поклониться, но как-то
не удалось, и, заторопившись, вышла из комнаты.
Но Авдотья Романовна как будто ждала очереди и, проходя вслед за
матерью мимо Сони, откланялась ей внимательным, вежливым и полным поклоном.
Сонечка смутилась, поклонилась как-то уторопленно и испуганно, какое-то
даже болезненное ощущение отразилось в лице ее, как будто вежливость и
внимание Авдотьи Романовны были ей тягостны и мучительны.
- Дуня, прощай же! - крикнул Раскольников уже в сени, - дай же
руку-то!
- Да ведь я же подавала, забыл? - отвечала Дуня, ласково и неловко
оборачиваясь к нему.
- Ну что ж, еще дай!
И он крепко стиснул ее пальчики. Дунечка улыбнулась ему, закраснелась,
поскорее вырвала свою руку и ушла за матерью, тоже почему-то вся
счастливая.
- Ну вот и славно! - сказал он Соне, возвращаясь к себе и ясно
посмотрев на нее, - упокой господь мертвых, а живым еще жить! Так ли? Так
ли? Ведь так?
Соня даже с удивлением смотрела на внезапно просветлевшее лицо его; он
несколько мгновений молча и пристально в нее вглядывался: весь рассказ о
ней покойника отца ее пронесся в эту минуту вдруг в его памяти...
- Господи, Дунечка! - заговорила тотчас же Пульхерия Александровна,
как вышли на улицу, - вот ведь теперь сама точно рада, что мы ушли: легче
как-то. Ну, думала ли я вчера, в вагоне, что даже этому буду радоваться!
- Опять говорю вам, маменька, он еще очень болен. Неужели вы не
видите? Может быть, страдая по нас, и расстроил себя. Надо быть
снисходительным и многое, многое можно простить.
- А вот ты и не была снисходительна! - горячо и ревниво перебила
тотчас же Пульхерия Александровна. - Знаешь, Дуня, смотрела я на вас обоих,
совершенный ты его портрет и не столько лицом, сколько душою: оба вы
меланхолики, оба угрюмые и вспыльчивые, оба высокомерные и оба
великодушные... Ведь не может быть, чтоб он эгоист был, Дунечка? а?.. А как
подумаю, что у нас вечером будет сегодня, так все сердце и отнимается!
- Не беспоко
Вот маменька говорит тоже, что на гроб похожа.
- Вы нам все вчера отдали! - проговорила вдруг в ответ Сонечка,
каким-то сильным и скорым шепотом, вдруг опять сильно потупившись. Губы и
подбородок ее опять запрыгали. Она давно уже поражена была бедною
обстановкой Раскольникова, и теперь слова эти вдруг вырвались сами собой.
Последовало молчание. Глаза Дунечки как-то прояснели, а Пульхерия
Александровна даже приветливо посмотрела на Соню.
- Родя, - сказала она, вставая, - мы, разумеется, вместе обедаем.
Дунечка, пойдем... А ты бы, Родя, пошел, погулял немного, а потом отдохнул,
полежал, а там и приходи скорее... А то мы тебя утомили, боюсь я...
- Да, да, приду, - отвечал он, вставая и заторопившись... - У меня,
впрочем, дело...
- Да неужели ж вы будете и обедать розно? - закричал Разумихин, с
удивлением смотря на Раскольникова, - что ты это?
- Да, да, приду, конечно, конечно... А ты останься на минуту. Ведь он
вам сейчас не нужен, маменька? Или я, может, отнимаю его?
- Ох, нет, нет! А вы, Дмитрий Прокофьич, придете обедать, будете так
добры?
- Пожалуйста, придите, - попросила Дуня.
Разумихин откланялся и весь засиял. На одно мгновение все как-то
странно вдруг законфузились.
- Прощай, Родя, то есть до свиданья; не люблю говорить "прощай".
Прощай, Настасья... ах, опять "прощай" сказала!..
Пульхерия Александровна хотела было и Сонечке поклониться, но как-то
не удалось, и, заторопившись, вышла из комнаты.
Но Авдотья Романовна как будто ждала очереди и, проходя вслед за
матерью мимо Сони, откланялась ей внимательным, вежливым и полным поклоном.
Сонечка смутилась, поклонилась как-то уторопленно и испуганно, какое-то
даже болезненное ощущение отразилось в лице ее, как будто вежливость и
внимание Авдотьи Романовны были ей тягостны и мучительны.
- Дуня, прощай же! - крикнул Раскольников уже в сени, - дай же
руку-то!
- Да ведь я же подавала, забыл? - отвечала Дуня, ласково и неловко
оборачиваясь к нему.
- Ну что ж, еще дай!
И он крепко стиснул ее пальчики. Дунечка улыбнулась ему, закраснелась,
поскорее вырвала свою руку и ушла за матерью, тоже почему-то вся
счастливая.
- Ну вот и славно! - сказал он Соне, возвращаясь к себе и ясно
посмотрев на нее, - упокой господь мертвых, а живым еще жить! Так ли? Так
ли? Ведь так?
Соня даже с удивлением смотрела на внезапно просветлевшее лицо его; он
несколько мгновений молча и пристально в нее вглядывался: весь рассказ о
ней покойника отца ее пронесся в эту минуту вдруг в его памяти...
- Господи, Дунечка! - заговорила тотчас же Пульхерия Александровна,
как вышли на улицу, - вот ведь теперь сама точно рада, что мы ушли: легче
как-то. Ну, думала ли я вчера, в вагоне, что даже этому буду радоваться!
- Опять говорю вам, маменька, он еще очень болен. Неужели вы не
видите? Может быть, страдая по нас, и расстроил себя. Надо быть
снисходительным и многое, многое можно простить.
- А вот ты и не была снисходительна! - горячо и ревниво перебила
тотчас же Пульхерия Александровна. - Знаешь, Дуня, смотрела я на вас обоих,
совершенный ты его портрет и не столько лицом, сколько душою: оба вы
меланхолики, оба угрюмые и вспыльчивые, оба высокомерные и оба
великодушные... Ведь не может быть, чтоб он эгоист был, Дунечка? а?.. А как
подумаю, что у нас вечером будет сегодня, так все сердце и отнимается!
- Не беспоко