икова, засмеялся и проговорил:
- А сегодня у Сони был, на похмелье ходил просить! Хе-хе-хе!
- Неужели дала? - крикнул кто-то со стороны из вошедших, крикнул и
захохотал во всю глотку.
- Вот этот самый полуштоф-с на ее деньги и куплен, - произнес
Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову. - Тридцать копеек
вынесла, своими руками, последние, все что было, сам видел... Ничего не
сказала, только молча на меня посмотрела... Так не на земле, а там... о
людях тоскуют, плачут, а не укоряют, не укоряют! А это больней-с,
больней-с, когда не укоряют!.. Тридцать копеек, да-с. А ведь и ей теперь
они нужны, а? Как вы думаете, сударь мой дорогой? Ведь она теперь чистоту
наблюдать должна. Денег стоит сия чистота, особая-то, понимаете? Понимаете
ли, сударь, что значит сия чистота? Ну-с, а я вот, кровный-то отец,
тридцать-то эти копеек и стащил себе на похмелье! И пью-с! И уж пропил-с!..
Ну, кто же такого, как я, пожалеет? ась? Жаль вам теперь меня, сударь, аль
нет? Говорите, сударь, жаль али нет? Хе-хе-хе-хе!
Он хотел было налить, но уже нечего было. Полуштоф был пустой.
- Да чего тебя жалеть-то? - крикнул хозяин, очутившийся опять подле
них.
Раздался смех и даже ругательства. Смеялись и ругались слушавшие и
неслушавшие, так, глядя только на одну фигуру отставного чиновника.
- Жалеть! зачем меня жалеть! - вдруг возопил Мармеладов, вставая с
протянутою вперед рукой, в решительном вдохновении, как будто только и ждал
этих слов. - Зачем жалеть, говоришь ты? Да! меня жалеть не за что! Меня
распять надо, распять на кресте, а не жалеть! Но распни, судия, распни и,
распяв, пожалей его! И тогда я сам к тебе пойду на пропятие, ибо не веселья
жажду, а скорби и слез!.. Думаешь ли ты, продавец, что этот полуштоф твой
мне в сласть пошел? Скорби, скорби искал я на дне его, скорби и слез, и
вкусил, и обрел; а пожалеет нас тот, кто всех пожалел и кто всех и вся
понимал, он единый, он и судия. Приидет в тот день и спросит: "А где дщерь,
что мачехе злой и чахоточной, что детям чужим и малолетним себя предала?
Где дщерь, что отца своего земного, пьяницу непотребного, не ужасаясь
зверства его, пожалела?" И скажет: "Прииди! Я уже простил тебя раз...
Простил тебя раз... Прощаются же и теперь грехи твои мнози, за то, что
возлюбила много..." И простит мою Соню, простит, я уж знаю, что простит...
Я это давеча, как у ней был, в моем сердце почувствовал!.. И всех рассудит
и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных... И когда уже кончит над
всеми, тогда возглаголет и нам: "Выходите, скажет, и вы! Выходите
пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!" И мы выйдем все, не
стыдясь, и станем. И скажет: "Свиньи вы! образа звериного и печати его; но
приидите и вы!" И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: "Господи!
почто сих приемлеши?" И скажет: "Потому их приемлю, премудрые, потому
приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным
сего..." И прострет к нам руце свои, и мы припадем... и заплачем... и всё
поймем! Тогда всё поймем!.. и все поймут... и Катерина Ивановна... и она
поймет... Господи, да приидет царствие твое!
И он опустился на лавку, истощенный и обессиленный, ни на кого не
смотря, как бы забыв окружающее и глубоко задумавшись. Слова его произвели
некоторое впечатление; на минуту воцарилось молчание, но вскоре раздались
прежний смех и ругательства:
- Рассудил!
- Заврался!
- Чиновник!
И проч.
- А сегодня у Сони был, на похмелье ходил просить! Хе-хе-хе!
- Неужели дала? - крикнул кто-то со стороны из вошедших, крикнул и
захохотал во всю глотку.
- Вот этот самый полуштоф-с на ее деньги и куплен, - произнес
Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову. - Тридцать копеек
вынесла, своими руками, последние, все что было, сам видел... Ничего не
сказала, только молча на меня посмотрела... Так не на земле, а там... о
людях тоскуют, плачут, а не укоряют, не укоряют! А это больней-с,
больней-с, когда не укоряют!.. Тридцать копеек, да-с. А ведь и ей теперь
они нужны, а? Как вы думаете, сударь мой дорогой? Ведь она теперь чистоту
наблюдать должна. Денег стоит сия чистота, особая-то, понимаете? Понимаете
ли, сударь, что значит сия чистота? Ну-с, а я вот, кровный-то отец,
тридцать-то эти копеек и стащил себе на похмелье! И пью-с! И уж пропил-с!..
Ну, кто же такого, как я, пожалеет? ась? Жаль вам теперь меня, сударь, аль
нет? Говорите, сударь, жаль али нет? Хе-хе-хе-хе!
Он хотел было налить, но уже нечего было. Полуштоф был пустой.
- Да чего тебя жалеть-то? - крикнул хозяин, очутившийся опять подле
них.
Раздался смех и даже ругательства. Смеялись и ругались слушавшие и
неслушавшие, так, глядя только на одну фигуру отставного чиновника.
- Жалеть! зачем меня жалеть! - вдруг возопил Мармеладов, вставая с
протянутою вперед рукой, в решительном вдохновении, как будто только и ждал
этих слов. - Зачем жалеть, говоришь ты? Да! меня жалеть не за что! Меня
распять надо, распять на кресте, а не жалеть! Но распни, судия, распни и,
распяв, пожалей его! И тогда я сам к тебе пойду на пропятие, ибо не веселья
жажду, а скорби и слез!.. Думаешь ли ты, продавец, что этот полуштоф твой
мне в сласть пошел? Скорби, скорби искал я на дне его, скорби и слез, и
вкусил, и обрел; а пожалеет нас тот, кто всех пожалел и кто всех и вся
понимал, он единый, он и судия. Приидет в тот день и спросит: "А где дщерь,
что мачехе злой и чахоточной, что детям чужим и малолетним себя предала?
Где дщерь, что отца своего земного, пьяницу непотребного, не ужасаясь
зверства его, пожалела?" И скажет: "Прииди! Я уже простил тебя раз...
Простил тебя раз... Прощаются же и теперь грехи твои мнози, за то, что
возлюбила много..." И простит мою Соню, простит, я уж знаю, что простит...
Я это давеча, как у ней был, в моем сердце почувствовал!.. И всех рассудит
и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных... И когда уже кончит над
всеми, тогда возглаголет и нам: "Выходите, скажет, и вы! Выходите
пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!" И мы выйдем все, не
стыдясь, и станем. И скажет: "Свиньи вы! образа звериного и печати его; но
приидите и вы!" И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: "Господи!
почто сих приемлеши?" И скажет: "Потому их приемлю, премудрые, потому
приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным
сего..." И прострет к нам руце свои, и мы припадем... и заплачем... и всё
поймем! Тогда всё поймем!.. и все поймут... и Катерина Ивановна... и она
поймет... Господи, да приидет царствие твое!
И он опустился на лавку, истощенный и обессиленный, ни на кого не
смотря, как бы забыв окружающее и глубоко задумавшись. Слова его произвели
некоторое впечатление; на минуту воцарилось молчание, но вскоре раздались
прежний смех и ругательства:
- Рассудил!
- Заврался!
- Чиновник!
И проч.