тем временем возросла
и дочка моя, от первого брака, и что только вытерпела она, дочка моя, от
мачехи своей, возрастая, о том я умалчиваю. Ибо хотя Катерина Ивановна и
преисполнена великодушных чувств, но дама горячая и раздраженная, и
оборвет... Да-с! Ну да нечего вспоминать о том! Воспитания, как и
представить можете, Соня не получила. Пробовал я с ней, года четыре тому,
географию и всемирную историю проходить; но как я сам в познании сем был
некрепок, да и приличных к тому руководств не имелось, ибо какие имевшиеся
книжки... гм!.. ну, их уже теперь и нет, этих книжек, то тем и кончилось
все обучение. На Кире Персидском остановились. Потом, уже достигнув зрелого
возраста, прочла она несколько книг содержания романического, да недавно
еще, через посредство господина Лебезятникова, одну книжку - "Физиологию"
Льюиса, изволите знать-с? - с большим интересом прочла и даже нам отрывочно
вслух сообщала: вот и все ее просвещение. Теперь же обращусь к вам,
милостивый государь мой, сам от себя с вопросом приватным: много ли может,
по-вашему, бедная, но честная девица честным трудом заработать?..
Пятнадцать копеек в день, сударь, не заработает, если честна и не имеет
особых талантов, да и то рук не покладая работавши! Да и то статский
советник Клопшток, Иван Иванович, - изволили слышать? - не только денег за
шитье полдюжины голландских рубах до сих пор не отдал, но даже с обидой
погнал ее, затопав ногами и обозвав неприлично, под видом будто бы
рубашечный ворот сшит не по мерке и косяком. А тут ребятишки голодные... А
тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней
на щеках выступают, - что в болезни этой и всегда бывает: "Живешь, дескать,
ты, дармоедка, у нас, ешь и пьешь и теплом пользуешься", а что тут пьешь и
ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видят! Лежал я тогда... ну,
да уж что! лежал пьяненькой-с, и слышу, говорит моя Соня (безответная она,
и голосок у ней такой кроткий... белокуренькая, личико всегда бледненькое,
худенькое), говорит: "Что ж, Катерина Ивановна, неужели же мне на такое
дело пойти?" А уж Дарья Францевна, женщина злонамеренная и полиции
многократно известная, раза три через хозяйку наведывалась. "А что ж, -
отвечает Катерина Ивановна, в пересмешку, - чего беречь? Эко сокровище!" Но
не вините, не вините, милостивый государь, не вините! Не в здравом рассудке
сие сказано было, а при взволнованных чувствах, в болезни и при плаче детей
не евших, да и сказано более ради оскорбления, чем в точном смысле... Ибо
Катерина Ивановна такого уж характера, и как расплачутся дети, хоть бы и с
голоду, тотчас же их бить начинает. И вижу я, эдак часу в шестом, Сонечка
встала, надела платочек, надела бурнусик и с квартиры отправилась, а в
девятом часу и назад обратно пришла. Пришла, и прямо к Катерине Ивановне, и
на стол перед ней тридцать целковых молча выложила. Ни словечка при этом не
вымолвила, хоть бы взглянула, а взяла только наш большой драдедамовый
зеленый платок (общий такой у нас платок есть, драдедамовый), накрыла им
совсем голову и лицо и легла на кровать, лицом к стенке, только плечики да
тело все вздрагивают... А я, как и давеча, в том же виде лежал-с... И видел
я тогда, молодой человек, видел я, как затем Катерина Ивановна, также ни
слова не говоря, подошла к Сонечкиной постельке и весь вечер в ногах у ней
на коленках простояла, ноги ей целовала, встать не хотела, а потом так обе
и заснули вместе, обнявшись... обе... обе... да-с... а я... лежа
и дочка моя, от первого брака, и что только вытерпела она, дочка моя, от
мачехи своей, возрастая, о том я умалчиваю. Ибо хотя Катерина Ивановна и
преисполнена великодушных чувств, но дама горячая и раздраженная, и
оборвет... Да-с! Ну да нечего вспоминать о том! Воспитания, как и
представить можете, Соня не получила. Пробовал я с ней, года четыре тому,
географию и всемирную историю проходить; но как я сам в познании сем был
некрепок, да и приличных к тому руководств не имелось, ибо какие имевшиеся
книжки... гм!.. ну, их уже теперь и нет, этих книжек, то тем и кончилось
все обучение. На Кире Персидском остановились. Потом, уже достигнув зрелого
возраста, прочла она несколько книг содержания романического, да недавно
еще, через посредство господина Лебезятникова, одну книжку - "Физиологию"
Льюиса, изволите знать-с? - с большим интересом прочла и даже нам отрывочно
вслух сообщала: вот и все ее просвещение. Теперь же обращусь к вам,
милостивый государь мой, сам от себя с вопросом приватным: много ли может,
по-вашему, бедная, но честная девица честным трудом заработать?..
Пятнадцать копеек в день, сударь, не заработает, если честна и не имеет
особых талантов, да и то рук не покладая работавши! Да и то статский
советник Клопшток, Иван Иванович, - изволили слышать? - не только денег за
шитье полдюжины голландских рубах до сих пор не отдал, но даже с обидой
погнал ее, затопав ногами и обозвав неприлично, под видом будто бы
рубашечный ворот сшит не по мерке и косяком. А тут ребятишки голодные... А
тут Катерина Ивановна, руки ломая, по комнате ходит, да красные пятна у ней
на щеках выступают, - что в болезни этой и всегда бывает: "Живешь, дескать,
ты, дармоедка, у нас, ешь и пьешь и теплом пользуешься", а что тут пьешь и
ешь, когда и ребятишки-то по три дня корки не видят! Лежал я тогда... ну,
да уж что! лежал пьяненькой-с, и слышу, говорит моя Соня (безответная она,
и голосок у ней такой кроткий... белокуренькая, личико всегда бледненькое,
худенькое), говорит: "Что ж, Катерина Ивановна, неужели же мне на такое
дело пойти?" А уж Дарья Францевна, женщина злонамеренная и полиции
многократно известная, раза три через хозяйку наведывалась. "А что ж, -
отвечает Катерина Ивановна, в пересмешку, - чего беречь? Эко сокровище!" Но
не вините, не вините, милостивый государь, не вините! Не в здравом рассудке
сие сказано было, а при взволнованных чувствах, в болезни и при плаче детей
не евших, да и сказано более ради оскорбления, чем в точном смысле... Ибо
Катерина Ивановна такого уж характера, и как расплачутся дети, хоть бы и с
голоду, тотчас же их бить начинает. И вижу я, эдак часу в шестом, Сонечка
встала, надела платочек, надела бурнусик и с квартиры отправилась, а в
девятом часу и назад обратно пришла. Пришла, и прямо к Катерине Ивановне, и
на стол перед ней тридцать целковых молча выложила. Ни словечка при этом не
вымолвила, хоть бы взглянула, а взяла только наш большой драдедамовый
зеленый платок (общий такой у нас платок есть, драдедамовый), накрыла им
совсем голову и лицо и легла на кровать, лицом к стенке, только плечики да
тело все вздрагивают... А я, как и давеча, в том же виде лежал-с... И видел
я тогда, молодой человек, видел я, как затем Катерина Ивановна, также ни
слова не говоря, подошла к Сонечкиной постельке и весь вечер в ногах у ней
на коленках простояла, ноги ей целовала, встать не хотела, а потом так обе
и заснули вместе, обнявшись... обе... обе... да-с... а я... лежа