ой и пошел на свою
квартиру. "Соне помадки ведь тоже нужно, - продолжал он, шагая по улице, и
язвительно усмехнулся, - денег стоит сия чистота... Гм! А ведь Сонечка-то,
пожалуй, сегодня и сама обанкрутится, потому тот же риск, охота по красному
зверю... золотопромышленность... вот они все, стало быть, и на бобах завтра
без моих-то денег... Ай да Соня! Какой колодезь, однако ж, сумели выкопать!
и пользуются! Вот ведь пользуются же! И привыкли. Поплакали, и привыкли. Ко
всему-то подлец-человек привыкает!"
Он задумался.
- Ну а коли я соврал, - воскликнул он вдруг невольно, - коли
действительно не подлец человек, весь вообще, весь род то есть
человеческий, то значит, что остальное все - предрассудки, одни только
страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..
III
Он проснулся на другой день уже поздно, после тревожного сна, но сон
подкрепил его. Проснулся он желчный, раздражительный, злой и с ненавистью
посмотрел на свою каморку. Это была крошечная клетушка, шагов в шесть
длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду
отставшими от стен обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому
человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот-вот стукнешься
головой о потолок. Мебель соответствовала помещению: было три старых стула,
не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало несколько
тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было, что
до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая
софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то
обитая ситцем, но теперь в лохмотьях и служившая постелью Раскольникову.
Часто он спал на ней так, как был, не раздеваясь, без простыни, покрываясь
своим старым, ветхим, студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в
головах, под которую подкладывал все, что имел белья, чистого и
заношенного, чтобы было повыше изголовье. Перед софой стоял маленький
столик.
Трудно было более опуститься и обнеряшиться; но Раскольникову это было
даже приятно в его теперешнем состоянии духа. Он решительно ушел от всех,
как черепаха в свою скорлупу, и даже лицо служанки, обязанной ему
прислуживать и заглядывавшей иногда в его комнату, возбуждало в нем желчь и
конвульсии. Так бывает у иных мономанов, слишком на чем-нибудь
сосредоточившихся. Квартирная хозяйка его две недели как уже перестала ему
отпускать кушанье, и он не подумал еще до сих пор сходить объясниться с
нею, хотя и сидел без обеда. Настасья, кухарка и единственная служанка
хозяйкина, отчасти была рада такому настроению жильца и совсем перестала у
него убирать и мести, так только раз в неделю, нечаянно, бралась иногда за
веник. Она же и разбудила его теперь.
- Вставай, чего спишь! - закричала она над ним, - десятый час. Я тебе
чай принесла; хошь чайку-то? Поди отощал?
Жилец открыл глаза, вздрогнул и узнал Настасью.
- Чай-то от хозяйки, что ль? - спросил он, медленно и с болезненным
видом приподнимаясь на софе.
- Како от хозяйки!
Она поставила перед ним свой собственный надтреснутый чайник, с спитым
уже чаем, и положила два желтых кусочка сахару.
- Вот, Настасья, возьми, пожалуйста, - сказал он, пошарив в кармане
(он так и спал одетый) и вытащил горсточку меди, - сходи и купи мне сайку.
Да возьми в колбасной хоть колбасы немного подешевле.
- Сайку я тебе сею минутою прине
квартиру. "Соне помадки ведь тоже нужно, - продолжал он, шагая по улице, и
язвительно усмехнулся, - денег стоит сия чистота... Гм! А ведь Сонечка-то,
пожалуй, сегодня и сама обанкрутится, потому тот же риск, охота по красному
зверю... золотопромышленность... вот они все, стало быть, и на бобах завтра
без моих-то денег... Ай да Соня! Какой колодезь, однако ж, сумели выкопать!
и пользуются! Вот ведь пользуются же! И привыкли. Поплакали, и привыкли. Ко
всему-то подлец-человек привыкает!"
Он задумался.
- Ну а коли я соврал, - воскликнул он вдруг невольно, - коли
действительно не подлец человек, весь вообще, весь род то есть
человеческий, то значит, что остальное все - предрассудки, одни только
страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..
III
Он проснулся на другой день уже поздно, после тревожного сна, но сон
подкрепил его. Проснулся он желчный, раздражительный, злой и с ненавистью
посмотрел на свою каморку. Это была крошечная клетушка, шагов в шесть
длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду
отставшими от стен обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому
человеку становилось в ней жутко, и все казалось, что вот-вот стукнешься
головой о потолок. Мебель соответствовала помещению: было три старых стула,
не совсем исправных, крашеный стол в углу, на котором лежало несколько
тетрадей и книг; уже по тому одному, как они были запылены, видно было, что
до них давно уже не касалась ничья рука; и, наконец, неуклюжая большая
софа, занимавшая чуть не всю стену и половину ширины всей комнаты, когда-то
обитая ситцем, но теперь в лохмотьях и служившая постелью Раскольникову.
Часто он спал на ней так, как был, не раздеваясь, без простыни, покрываясь
своим старым, ветхим, студенческим пальто и с одною маленькою подушкой в
головах, под которую подкладывал все, что имел белья, чистого и
заношенного, чтобы было повыше изголовье. Перед софой стоял маленький
столик.
Трудно было более опуститься и обнеряшиться; но Раскольникову это было
даже приятно в его теперешнем состоянии духа. Он решительно ушел от всех,
как черепаха в свою скорлупу, и даже лицо служанки, обязанной ему
прислуживать и заглядывавшей иногда в его комнату, возбуждало в нем желчь и
конвульсии. Так бывает у иных мономанов, слишком на чем-нибудь
сосредоточившихся. Квартирная хозяйка его две недели как уже перестала ему
отпускать кушанье, и он не подумал еще до сих пор сходить объясниться с
нею, хотя и сидел без обеда. Настасья, кухарка и единственная служанка
хозяйкина, отчасти была рада такому настроению жильца и совсем перестала у
него убирать и мести, так только раз в неделю, нечаянно, бралась иногда за
веник. Она же и разбудила его теперь.
- Вставай, чего спишь! - закричала она над ним, - десятый час. Я тебе
чай принесла; хошь чайку-то? Поди отощал?
Жилец открыл глаза, вздрогнул и узнал Настасью.
- Чай-то от хозяйки, что ль? - спросил он, медленно и с болезненным
видом приподнимаясь на софе.
- Како от хозяйки!
Она поставила перед ним свой собственный надтреснутый чайник, с спитым
уже чаем, и положила два желтых кусочка сахару.
- Вот, Настасья, возьми, пожалуйста, - сказал он, пошарив в кармане
(он так и спал одетый) и вытащил горсточку меди, - сходи и купи мне сайку.
Да возьми в колбасной хоть колбасы немного подешевле.
- Сайку я тебе сею минутою прине