действительно мне что-то говорил
вчера, когда мы шли домой, но я не понял ни слова... А впрочем, и я сам
вчера...
- Лучше всего, маменька, пойдемте к нему сами и там, уверяю вас, сразу
увидим, что делать. Да к тому же пора, - господи! Одиннадцатый час! -
вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью,
висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке и ужасно не
гармонировавшие с остальным нарядом. "Женихов подарок", - подумал
Разумихин.
- Ах, пора!.. Пора, Дунечка, пора! - тревожно засуетилась Пульхерия
Александровна, - еще подумает, что мы со вчерашнего сердимся, что так долго
нейдем. Ах, боже мой!
Говоря это, она суетливо набрасывала на себя мантилью и надевала
шляпку; Дунечка тоже оделась. Перчатки на ней были не только заношенные, но
даже изодранные, что заметил Разумихин, а между тем эта явная бедность
костюма даже придавала обеим дамам вид какого-то особенного достоинства,
что всегда бывает с теми, кто умеет носить бедное платье. Разумихин с
благоговением смотрел на Дунечку и гордился, что поведет ее. "Та королева,
- думал он про себя, - которая чинила свои чулки в тюрьме, уж конечно, в ту
минуту смотрела настоящею королевой и даже более, чем во время самых пышных
торжеств и выходов".
- Боже мой! - воскликнула Пульхерия Александровна, - думала ли я, что
буду бояться свидания с сыном, с моим милым, милым Родей, как теперь
боюсь!.. Я боюсь, Дмитрий Прокофьич! - прибавила она, робко взглянув на
него.
- Не бойтесь, маменька, - сказала Дуня, целуя ее, - лучше верьте в
него. Я верю.
- Ах, боже мой! Я верю тоже, а всю ночь не спала! - вскричала бедная
женщина.
Они вышли на улицу.
- Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг
приснилась покойница Марфа Петровна... и вся в белом... подошла ко мне,
взяла за руку, а сама головой качает на меня, и так строго, строго, как
будто осуждает... К добру ли это? Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще
не знаете: Марфа Петровна умерла!
- Нет, не знаю; какая Марфа Петровна?
- Скоропостижно! И представьте себе...
- После, маменька, - вмешалась Дуня, - ведь они еще не знают, кто
такая Марфа Петровна.
- Ах, не знаете? А я думала, вам все уж известно. Вы мне простите,
Дмитрий Прокофьич, у меня в эти дни просто ум за разум заходит. Право, я
вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена была, что вам
уже все известно. Я вас как за родного считаю... Не осердитесь, что так
говорю. Ах, боже мой, что это у вас правая рука! Ушибли?
- Да, ушиб, - пробормотал осчастливленный Разумихин.
- Я иногда слишком уж от сердца говорю, так что Дуня меня
поправляет... Но, боже мой, в какой он каморке живет! Проснулся ли он,
однако? И эта женщина, хозяйка его, считает это за комнату? Послушайте, вы
говорите, он не любит сердца выказывать, так что я, может быть, ему и
надоем моими... слабостями?.. Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич? Как
мне с ним? Я, знаете, совсем как потерянная хожу.
- Не расспрашивайте его очень об чем-нибудь, если увидите, что он
морщится; особенно про здоровье очень не спрашивайте; не любит.
- Ах, Дмитрий Прокофьич, как тяжело быть матерью! Но вот и эта
лестница... Какая ужасная лестница!
- Мамаша, вы даже бледны, успокойтесь, голубчик мой, - сказала Дуня,
ласкаясь к ней, - он еще должен быть счастлив, что вас видит, а вы так себя
мучаете, - прибавила она, сверкнув
вчера, когда мы шли домой, но я не понял ни слова... А впрочем, и я сам
вчера...
- Лучше всего, маменька, пойдемте к нему сами и там, уверяю вас, сразу
увидим, что делать. Да к тому же пора, - господи! Одиннадцатый час! -
вскрикнула она, взглянув на свои великолепные золотые часы с эмалью,
висевшие у ней на шее на тоненькой венецианской цепочке и ужасно не
гармонировавшие с остальным нарядом. "Женихов подарок", - подумал
Разумихин.
- Ах, пора!.. Пора, Дунечка, пора! - тревожно засуетилась Пульхерия
Александровна, - еще подумает, что мы со вчерашнего сердимся, что так долго
нейдем. Ах, боже мой!
Говоря это, она суетливо набрасывала на себя мантилью и надевала
шляпку; Дунечка тоже оделась. Перчатки на ней были не только заношенные, но
даже изодранные, что заметил Разумихин, а между тем эта явная бедность
костюма даже придавала обеим дамам вид какого-то особенного достоинства,
что всегда бывает с теми, кто умеет носить бедное платье. Разумихин с
благоговением смотрел на Дунечку и гордился, что поведет ее. "Та королева,
- думал он про себя, - которая чинила свои чулки в тюрьме, уж конечно, в ту
минуту смотрела настоящею королевой и даже более, чем во время самых пышных
торжеств и выходов".
- Боже мой! - воскликнула Пульхерия Александровна, - думала ли я, что
буду бояться свидания с сыном, с моим милым, милым Родей, как теперь
боюсь!.. Я боюсь, Дмитрий Прокофьич! - прибавила она, робко взглянув на
него.
- Не бойтесь, маменька, - сказала Дуня, целуя ее, - лучше верьте в
него. Я верю.
- Ах, боже мой! Я верю тоже, а всю ночь не спала! - вскричала бедная
женщина.
Они вышли на улицу.
- Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне вдруг
приснилась покойница Марфа Петровна... и вся в белом... подошла ко мне,
взяла за руку, а сама головой качает на меня, и так строго, строго, как
будто осуждает... К добру ли это? Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще
не знаете: Марфа Петровна умерла!
- Нет, не знаю; какая Марфа Петровна?
- Скоропостижно! И представьте себе...
- После, маменька, - вмешалась Дуня, - ведь они еще не знают, кто
такая Марфа Петровна.
- Ах, не знаете? А я думала, вам все уж известно. Вы мне простите,
Дмитрий Прокофьич, у меня в эти дни просто ум за разум заходит. Право, я
вас считаю как бы за провидение наше, а потому так и убеждена была, что вам
уже все известно. Я вас как за родного считаю... Не осердитесь, что так
говорю. Ах, боже мой, что это у вас правая рука! Ушибли?
- Да, ушиб, - пробормотал осчастливленный Разумихин.
- Я иногда слишком уж от сердца говорю, так что Дуня меня
поправляет... Но, боже мой, в какой он каморке живет! Проснулся ли он,
однако? И эта женщина, хозяйка его, считает это за комнату? Послушайте, вы
говорите, он не любит сердца выказывать, так что я, может быть, ему и
надоем моими... слабостями?.. Не научите ли вы меня, Дмитрий Прокофьич? Как
мне с ним? Я, знаете, совсем как потерянная хожу.
- Не расспрашивайте его очень об чем-нибудь, если увидите, что он
морщится; особенно про здоровье очень не спрашивайте; не любит.
- Ах, Дмитрий Прокофьич, как тяжело быть матерью! Но вот и эта
лестница... Какая ужасная лестница!
- Мамаша, вы даже бледны, успокойтесь, голубчик мой, - сказала Дуня,
ласкаясь к ней, - он еще должен быть счастлив, что вас видит, а вы так себя
мучаете, - прибавила она, сверкнув