оем роде, не из рассказчиц, и что слышал, то,
пожалуй, несколько даже и странно...
- А что, что вы слышали? - спросили разом обе женщины.
- Впрочем, ничего такого слишком уж особенного. Узнал я только, что
брак этот, совсем уж слаженный и не состоявшийся лишь за смертию невесты,
был самой госпоже Зарницыной очень не по душе... Кроме того, говорят,
невеста была собой даже не хороша, то есть говорят, даже дурна... и такая
хворая, и... и странная... а впрочем, кажется, с некоторыми достоинствами.
Непременно должны были быть какие-нибудь достоинства; иначе понять ничего
нельзя... Приданого тоже никакого, да он на приданое и не стал бы
рассчитывать... Вообще в таком деле трудно судить.
- Я уверена, что она достойная была девушка, - коротко заметила
Авдотья Романовна.
- Бог меня простит, а я-таки порадовалась тогда ее смерти, хоть и не
знаю, кто из них один другого погубил бы: он ли ее, или она его? -
заключила Пульхерия Александровна; затем осторожно, с задержками и с
беспрерывными взглядываниями на Дуню, что было той, очевидно, неприятно,
принялась опять расспрашивать о вчерашней сцене между Родей и Лужиным. Это
происшествие, как видно, беспокоило ее более всего, до страха и трепета.
Разумихин пересказал все снова, в подробности, но на этот раз прибавил и
свое заключение: он прямо обвинил Раскольникова в преднамеренном
оскорблении Петра Петровича, на этот раз весьма мало извиняя его болезнию.
- Он еще до болезни это придумал, - прибавил он.
- Я тоже так думаю, - сказала Пульхерия Александровна с убитым видом.
Но ее очень поразило, что о Петре Петровиче Разумихин выразился на этот раз
так осторожно и даже как будто и с уважением. Поразило это и Авдотью
Романовну.
- Так вы вот какого мнения о Петре Петровиче? - не утерпела не
спросить Пульхерия Александровна.
- О будущем муже вашей дочери я и не могу быть другого мнения, -
твердо и с жаром отвечал Разумихин, - и не из одной пошлой вежливости это
говорю, а потому... потому... ну хоть по тому одному, что Авдотья Романовна
сама, добровольно, удостоила выбрать этого человека. Если же я так поносил
его вчера, то это потому, что вчера я был грязно пьян и еще... безумен; да,
безумен, без головы, сошел с ума, совершенно... и сегодня стыжусь того!.. -
Он покраснел и замолчал. Авдотья Романовна вспыхнула, но не прервала
молчания. Она не промолвила ни одного слова с той самой минуты, как
заговорили о Лужине.
А между тем Пульхерия Александровна, без ее поддержки, видимо
находилась в нерешимости. Наконец, запинаясь и беспрерывно посматривая на
дочь, объявила, что ее чрезвычайно заботит теперь одно обстоятельство.
- Видите, Дмитрий Прокофьич... - начала она. - Я буду совершенно
откровенна с Дмитрием Прокофьичем, Дунечка?
- Уж конечно, маменька, - внушительно заметила Авдотья Романовна.
- Вот в чем дело, - заторопилась та, как будто с нее гору сняли
позволением сообщить свое горе. - Сегодня, очень рано, мы получили от Петра
Петровича записку в ответ на наше вчерашнее извещение о приезде. Видите,
вчера он должен был встретить нас, как и обещал, в самом вокзале. Вместо
того в вокзал был прислан навстречу нам какой-то лакей с адресом этих
нумеров и чтобы нам показать дорогу, а Петр Петрович приказывал передать,
что он прибудет к нам сюда сам сегодня поутру. Вместо того пришла сегодня
поутру от него вот эта записка... Лучше всего, прочтите ее сами; тут есть
пункт, который очень
пожалуй, несколько даже и странно...
- А что, что вы слышали? - спросили разом обе женщины.
- Впрочем, ничего такого слишком уж особенного. Узнал я только, что
брак этот, совсем уж слаженный и не состоявшийся лишь за смертию невесты,
был самой госпоже Зарницыной очень не по душе... Кроме того, говорят,
невеста была собой даже не хороша, то есть говорят, даже дурна... и такая
хворая, и... и странная... а впрочем, кажется, с некоторыми достоинствами.
Непременно должны были быть какие-нибудь достоинства; иначе понять ничего
нельзя... Приданого тоже никакого, да он на приданое и не стал бы
рассчитывать... Вообще в таком деле трудно судить.
- Я уверена, что она достойная была девушка, - коротко заметила
Авдотья Романовна.
- Бог меня простит, а я-таки порадовалась тогда ее смерти, хоть и не
знаю, кто из них один другого погубил бы: он ли ее, или она его? -
заключила Пульхерия Александровна; затем осторожно, с задержками и с
беспрерывными взглядываниями на Дуню, что было той, очевидно, неприятно,
принялась опять расспрашивать о вчерашней сцене между Родей и Лужиным. Это
происшествие, как видно, беспокоило ее более всего, до страха и трепета.
Разумихин пересказал все снова, в подробности, но на этот раз прибавил и
свое заключение: он прямо обвинил Раскольникова в преднамеренном
оскорблении Петра Петровича, на этот раз весьма мало извиняя его болезнию.
- Он еще до болезни это придумал, - прибавил он.
- Я тоже так думаю, - сказала Пульхерия Александровна с убитым видом.
Но ее очень поразило, что о Петре Петровиче Разумихин выразился на этот раз
так осторожно и даже как будто и с уважением. Поразило это и Авдотью
Романовну.
- Так вы вот какого мнения о Петре Петровиче? - не утерпела не
спросить Пульхерия Александровна.
- О будущем муже вашей дочери я и не могу быть другого мнения, -
твердо и с жаром отвечал Разумихин, - и не из одной пошлой вежливости это
говорю, а потому... потому... ну хоть по тому одному, что Авдотья Романовна
сама, добровольно, удостоила выбрать этого человека. Если же я так поносил
его вчера, то это потому, что вчера я был грязно пьян и еще... безумен; да,
безумен, без головы, сошел с ума, совершенно... и сегодня стыжусь того!.. -
Он покраснел и замолчал. Авдотья Романовна вспыхнула, но не прервала
молчания. Она не промолвила ни одного слова с той самой минуты, как
заговорили о Лужине.
А между тем Пульхерия Александровна, без ее поддержки, видимо
находилась в нерешимости. Наконец, запинаясь и беспрерывно посматривая на
дочь, объявила, что ее чрезвычайно заботит теперь одно обстоятельство.
- Видите, Дмитрий Прокофьич... - начала она. - Я буду совершенно
откровенна с Дмитрием Прокофьичем, Дунечка?
- Уж конечно, маменька, - внушительно заметила Авдотья Романовна.
- Вот в чем дело, - заторопилась та, как будто с нее гору сняли
позволением сообщить свое горе. - Сегодня, очень рано, мы получили от Петра
Петровича записку в ответ на наше вчерашнее извещение о приезде. Видите,
вчера он должен был встретить нас, как и обещал, в самом вокзале. Вместо
того в вокзал был прислан навстречу нам какой-то лакей с адресом этих
нумеров и чтобы нам показать дорогу, а Петр Петрович приказывал передать,
что он прибудет к нам сюда сам сегодня поутру. Вместо того пришла сегодня
поутру от него вот эта записка... Лучше всего, прочтите ее сами; тут есть
пункт, который очень