Поднялись они часов с
семи или даже раньше. Он вошел пасмурный, как ночь, откланялся неловко, за
что тотчас же рассердился - на себя, разумеется. Он рассчитал без хозяина:
Пульхерия Александровна так и бросилась к нему, схватила его за обе руки и
чуть не поцеловала их. Он робко глянул на Авдотью Романовну; но и в этом
надменном лице было в эту минуту такое выражение признательности и
дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то
взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право,
было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо.
К счастью, была готовая тема для разговора, и он поскорей за нее уцепился.
Услышав, что "еще не просыпался", но "все отлично", Пульхерия
Александровна объявила, что это и к лучшему, "потому что ей очень, очень,
очень надо предварительно переговорить". Последовал вопрос о чае и
приглашение пить вместе; сами они еще не пили в ожидании Разумихина.
Авдотья Романовна позвонила, на зов явился грязный оборванец, и ему
приказан был чай, который и был наконец сервирован, но так грязно и так
неприлично, что дамам стало совестно. Разумихин энергически ругнул было
нумер, но, вспомнив про Лужина, замолчал, сконфузился и ужасно обрадовался,
когда вопросы Пульхерии Александровны посыпались, наконец, сряду без
перерыву.
Отвечая на них, он проговорил три четверти часа, беспрестанно
прерываемый и переспрашиваемый, и успел передать все главнейшие и
необходимейшие факты, какие только знал из последнего года жизни Родиона
Романовича, заключив обстоятельным рассказом о болезни его. Он многое,
впрочем, пропустил, что и надо было пропустить, между прочим и о сцене в
конторе со всеми последствиями. Рассказ его жадно слушали; но когда он
думал, что уже кончил и удовлетворил своих слушательниц, то оказалось, что
для них он как будто еще и не начинал.
- Скажите, скажите мне, как вы думаете... ах, извините, я еще до сих
пор не знаю вашего имени? - торопилась Пульхерия Александровна.
- Дмитрий Прокофьич.
- Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать... как
вообще... он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы это
вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что не любит? Всегда ли
он такой раздражительный? Какие у него желания и, так сказать, мечты, если
можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом, я
бы желала...
- Ах, маменька, как же можно на это все так вдруг отвечать! - заметила
Дуня.
- Ах боже мой, ведь я совсем, совсем, совсем не таким его ожидала
встретить, Дмитрий Прокофьич.
- Это уж очень естественно-с, - отвечал Дмитрий Прокофьич. - Матери у
меня нет, ну а дядя каждый год сюда приезжает и почти каждый раз меня не
узнает, даже снаружи, а человек умный; ну а в три года вашей разлуки много
воды ушло. Да и что вам сказать? Полтора года я Родиона знаю: угрюм,
мрачен, надменен и горд; в последнее время (а может, гораздо прежде)
мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит
высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце.
Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до
бесчеловечия, право, точно в нем два противоположные характера поочередно
сменяются. Ужасно иногда неразговорчив! Все ему некогда, все ему мешают, а
сам лежит, ничего не делает. Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не
хватало, а точно времени у него на такие пустяки
семи или даже раньше. Он вошел пасмурный, как ночь, откланялся неловко, за
что тотчас же рассердился - на себя, разумеется. Он рассчитал без хозяина:
Пульхерия Александровна так и бросилась к нему, схватила его за обе руки и
чуть не поцеловала их. Он робко глянул на Авдотью Романовну; но и в этом
надменном лице было в эту минуту такое выражение признательности и
дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то
взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право,
было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо.
К счастью, была готовая тема для разговора, и он поскорей за нее уцепился.
Услышав, что "еще не просыпался", но "все отлично", Пульхерия
Александровна объявила, что это и к лучшему, "потому что ей очень, очень,
очень надо предварительно переговорить". Последовал вопрос о чае и
приглашение пить вместе; сами они еще не пили в ожидании Разумихина.
Авдотья Романовна позвонила, на зов явился грязный оборванец, и ему
приказан был чай, который и был наконец сервирован, но так грязно и так
неприлично, что дамам стало совестно. Разумихин энергически ругнул было
нумер, но, вспомнив про Лужина, замолчал, сконфузился и ужасно обрадовался,
когда вопросы Пульхерии Александровны посыпались, наконец, сряду без
перерыву.
Отвечая на них, он проговорил три четверти часа, беспрестанно
прерываемый и переспрашиваемый, и успел передать все главнейшие и
необходимейшие факты, какие только знал из последнего года жизни Родиона
Романовича, заключив обстоятельным рассказом о болезни его. Он многое,
впрочем, пропустил, что и надо было пропустить, между прочим и о сцене в
конторе со всеми последствиями. Рассказ его жадно слушали; но когда он
думал, что уже кончил и удовлетворил своих слушательниц, то оказалось, что
для них он как будто еще и не начинал.
- Скажите, скажите мне, как вы думаете... ах, извините, я еще до сих
пор не знаю вашего имени? - торопилась Пульхерия Александровна.
- Дмитрий Прокофьич.
- Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать... как
вообще... он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы это
вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что не любит? Всегда ли
он такой раздражительный? Какие у него желания и, так сказать, мечты, если
можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом, я
бы желала...
- Ах, маменька, как же можно на это все так вдруг отвечать! - заметила
Дуня.
- Ах боже мой, ведь я совсем, совсем, совсем не таким его ожидала
встретить, Дмитрий Прокофьич.
- Это уж очень естественно-с, - отвечал Дмитрий Прокофьич. - Матери у
меня нет, ну а дядя каждый год сюда приезжает и почти каждый раз меня не
узнает, даже снаружи, а человек умный; ну а в три года вашей разлуки много
воды ушло. Да и что вам сказать? Полтора года я Родиона знаю: угрюм,
мрачен, надменен и горд; в последнее время (а может, гораздо прежде)
мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит
высказывать и скорей жестокость сделает, чем словами выскажет сердце.
Иногда, впрочем, вовсе не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до
бесчеловечия, право, точно в нем два противоположные характера поочередно
сменяются. Ужасно иногда неразговорчив! Все ему некогда, все ему мешают, а
сам лежит, ничего не делает. Не насмешлив, и не потому, чтоб остроты не
хватало, а точно времени у него на такие пустяки