от лица
Катерины Ивановны, склонившейся снова над ним. Ему все хотелось что-то ей
сказать; он было и начал, с усилием шевеля языком и неясно выговаривая
слова, но Катерина Ивановна, понявшая, что он хочет просить у ней прощения,
тотчас же повелительно крикнула на него:
- Молчи-и-и! Не надо!.. Знаю, что хочешь сказать!.. - И больной умолк;
но в ту же минуту блуждающий взгляд его упал на дверь, и он увидал Соню...
До сих пор он не замечал ее: она стояла в углу и в тени.
- Кто это? Кто это? - проговорил он вдруг хриплым задыхающимся
голосом, весь в тревоге, с ужасом указывая глазами на дверь, где стояла
дочь и усиливаясь приподняться.
- Лежи! Лежи-и-и! - крикнула было Катерина Ивановна.
Он дико и неподвижно смотрел некоторое время на дочь, как бы не
узнавая ее. Да и ни разу еще он не видал ее в таком костюме. Вдруг он узнал
ее, приниженную, убитую, расфранченную и стыдящуюся, смиренно ожидающую
своей очереди проститься с умирающим отцом. Бесконечное страдание
изобразилось в лице его.
- Соня! Дочь! Прости! - крикнул он и хотел было протянуть к ней руку,
но, потеряв опору, сорвался и грохнулся с дивана, прямо лицом наземь;
бросились поднимать его, положили, но он уже отходил. Соня слабо
вскрикнула, подбежала, обняла его и так и замерла в этом объятии. Он умер у
нее в руках.
- Добился своего! - крикнула Катерина Ивановна, увидав труп мужа, -
ну, что теперь делать! Чем я похороню его! А чем их-то, их-то завтра чем
накормлю?
Раскольников подошел к Катерине Ивановне.
- Катерина Ивановна, - начал он ей, - на прошлой неделе ваш покойный
муж рассказал мне всю свою жизнь и все обстоятельства... Будьте уверены,
что он говорил об вас с восторженным уважением. С этого вечера, когда я
узнал, как он всем вам был предан и как особенно вас, Катерина Ивановна,
уважал и любил, несмотря на свою несчастную слабость, с этого вечера мы и
стали друзьями... Позвольте же мне теперь... способствовать... к отданию
долга моему покойному другу. Вот тут... двадцать рублей, кажется, - и если
это может послужить вам в помощь, то... я... одним словом, я зайду - я
непременно зайду... я, может быть, еще завтра зайду... Прощайте!
И он быстро вышел из комнаты, поскорей протесняясь через толпу на
лестницу; но в толпе вдруг столкнулся с Никодимом Фомичом, узнавшим о
несчастии и пожелавшим распорядиться лично. Со времени сцены в конторе они
не видались, но Никодим Фомич мигом узнал его.
- А, это вы? - спросил он его.
- Умер, - отвечал Раскольников. - Был доктор, был священник, все в
порядке. Не беспокойте очень бедную женщину, она и без того в чахотке.
Ободрите ее, если чем можете... Ведь вы добрый человек, я знаю... -
прибавил он с усмешкой, смотря ему прямо в глаза.
- А как вы, однако ж, кровью замочились, - заметил Никодим Фомич,
разглядев при свете фонаря несколько свежих пятен на жилете Раскольникова.
- Да, замочился... я весь в крови! - проговорил с каким-то особенным
видом Раскольников, затем улыбнулся, кивнул головой и пошел вниз по
лестнице.
Он сходил тихо, не торопясь, весь в лихорадке и, не сознавая, того,
полный одного, нового, необъятного ощущения вдруг прихлынувшей полной и
могучей жизни. Это ощущение могло походить на ощущение приговоренного к
смертной казни, которому вдруг и неожиданно объявляют прощение. На половине
лестницы нагнал его возвращавшийся домой священник; Раскольников молча
пропустил его вперед
Катерины Ивановны, склонившейся снова над ним. Ему все хотелось что-то ей
сказать; он было и начал, с усилием шевеля языком и неясно выговаривая
слова, но Катерина Ивановна, понявшая, что он хочет просить у ней прощения,
тотчас же повелительно крикнула на него:
- Молчи-и-и! Не надо!.. Знаю, что хочешь сказать!.. - И больной умолк;
но в ту же минуту блуждающий взгляд его упал на дверь, и он увидал Соню...
До сих пор он не замечал ее: она стояла в углу и в тени.
- Кто это? Кто это? - проговорил он вдруг хриплым задыхающимся
голосом, весь в тревоге, с ужасом указывая глазами на дверь, где стояла
дочь и усиливаясь приподняться.
- Лежи! Лежи-и-и! - крикнула было Катерина Ивановна.
Он дико и неподвижно смотрел некоторое время на дочь, как бы не
узнавая ее. Да и ни разу еще он не видал ее в таком костюме. Вдруг он узнал
ее, приниженную, убитую, расфранченную и стыдящуюся, смиренно ожидающую
своей очереди проститься с умирающим отцом. Бесконечное страдание
изобразилось в лице его.
- Соня! Дочь! Прости! - крикнул он и хотел было протянуть к ней руку,
но, потеряв опору, сорвался и грохнулся с дивана, прямо лицом наземь;
бросились поднимать его, положили, но он уже отходил. Соня слабо
вскрикнула, подбежала, обняла его и так и замерла в этом объятии. Он умер у
нее в руках.
- Добился своего! - крикнула Катерина Ивановна, увидав труп мужа, -
ну, что теперь делать! Чем я похороню его! А чем их-то, их-то завтра чем
накормлю?
Раскольников подошел к Катерине Ивановне.
- Катерина Ивановна, - начал он ей, - на прошлой неделе ваш покойный
муж рассказал мне всю свою жизнь и все обстоятельства... Будьте уверены,
что он говорил об вас с восторженным уважением. С этого вечера, когда я
узнал, как он всем вам был предан и как особенно вас, Катерина Ивановна,
уважал и любил, несмотря на свою несчастную слабость, с этого вечера мы и
стали друзьями... Позвольте же мне теперь... способствовать... к отданию
долга моему покойному другу. Вот тут... двадцать рублей, кажется, - и если
это может послужить вам в помощь, то... я... одним словом, я зайду - я
непременно зайду... я, может быть, еще завтра зайду... Прощайте!
И он быстро вышел из комнаты, поскорей протесняясь через толпу на
лестницу; но в толпе вдруг столкнулся с Никодимом Фомичом, узнавшим о
несчастии и пожелавшим распорядиться лично. Со времени сцены в конторе они
не видались, но Никодим Фомич мигом узнал его.
- А, это вы? - спросил он его.
- Умер, - отвечал Раскольников. - Был доктор, был священник, все в
порядке. Не беспокойте очень бедную женщину, она и без того в чахотке.
Ободрите ее, если чем можете... Ведь вы добрый человек, я знаю... -
прибавил он с усмешкой, смотря ему прямо в глаза.
- А как вы, однако ж, кровью замочились, - заметил Никодим Фомич,
разглядев при свете фонаря несколько свежих пятен на жилете Раскольникова.
- Да, замочился... я весь в крови! - проговорил с каким-то особенным
видом Раскольников, затем улыбнулся, кивнул головой и пошел вниз по
лестнице.
Он сходил тихо, не торопясь, весь в лихорадке и, не сознавая, того,
полный одного, нового, необъятного ощущения вдруг прихлынувшей полной и
могучей жизни. Это ощущение могло походить на ощущение приговоренного к
смертной казни, которому вдруг и неожиданно объявляют прощение. На половине
лестницы нагнал его возвращавшийся домой священник; Раскольников молча
пропустил его вперед