е еще!..
И то в шляпе один... Вон! К мертвому телу хоть уважение имейте!
Кашель задушил ее, но острастка пригодилась. Катерины Ивановны,
очевидно, даже побаивались; жильцы, один за другим, протеснились обратно к
двери с тем странным внутренним ощущением довольства, которое всегда
замечается, даже в самых близких людях, при внезапном несчастии с их
ближним, и от которого не избавлен ни один человек, без исключения,
несмотря даже на самое искреннее чувство сожаления и участия.
За дверью послышались, впрочем, голоса про больницу и что здесь не
след беспокоить напрасно.
- Умирать-то не след! - крикнула Катерина Ивановна и уже бросилась
было растворить дверь, чтобы разразиться на них целым громом, но
столкнулась в дверях с самою госпожой Липпевехзель, которая только что
успела прослышать о несчастии и прибежала производить распорядок. Это была
чрезвычайно вздорная и беспорядочная немка.
- Ах, бог мой! - всплеснула она руками, - ваш муж пьян лошадь
изтопталь. В больниц его! Я хозяйка!
- Амалия Людвиговна! Прошу вас вспомнить о том, что вы говорите, -
высокомерно начала было Катерина Ивановна (с хозяйкой она всегда говорила
высокомерным тоном, чтобы та "помнила свое место", и даже теперь не могла
отказать себе в этом удовольствии), - Амалия Людвиговна...
- Я вам сказал раз-на-прежде, что вы никогда не смель говориль мне
Амаль Людвиговна; я Амаль-Иван!
- Вы не Амаль-Иван, а Амалия Людвиговна, и так как я не принадлежу к
вашим подлым льстецам, как господин Лебезятников, который смеется теперь за
дверью (за дверью действительно раздался смех и крик: "сцепились!"), то и
буду всегда называть вас Амалией Людвиговной, хотя решительно не могу
понять, почему вам это название не нравится. Вы видите сами, что случилось
с Семеном Захаровичем; он умирает. Прошу вас сейчас запереть эту дверь и не
впускать сюда никого. Дайте хоть умереть спокойно! Иначе, уверяю вас,
завтра же поступок ваш будет известен самому генерал-губернатору. Князь
знал меня еще в девицах и очень хорошо помнит Семена Захаровича, которому
много раз благодетельствовал. Всем известно, что у Семена Захаровича было
много друзей и покровителей, которых он сам оставил из благородной
гордости, чувствуя несчастную свою слабость, но теперь (она указала на
Раскольникова) нам помогает один великодушный молодой человек, имеющий
средства и связи, и которого Семен Захарович знал еще в детстве, и будьте
уверены, Амалия Людвиговна...
Все это произнесено было чрезвычайною скороговоркой, чем дольше, тем
быстрей, но кашель разом перервал красноречие Катерины Ивановны. В эту
минуту умирающий очнулся и простонал, и она побежала к нему. Больной открыл
глаза и, еще не узнавая и не понимая, стал вглядываться в стоявшего над ним
Раскольникова. Он дышал тяжело, глубоко и редко; на окраинах губ выдавилась
кровь; пот выступил на лбу. Не узнав Раскольникова, он беспокойно начал
обводить глазами. Катерина Ивановна смотрела на него грустным, но строгим
взглядом, а из глаз ее текли слезы.
- Боже мой! У него вся грудь раздавлена! Крови-то, крови! -
проговорила она в отчаянии. - Надо снять с него все верхнее платье!
Повернись немного, Семен Захарович, если можешь, - крикнула она ему.
Мармеладов узнал ее.
- Священника! - проговорил он хриплым голосом.
Катерина Ивановна отошла к окну, прислонилась лбом к оконной раме и с
отчаянием воскликнула:
- О треклятая жизнь!
- Священн
И то в шляпе один... Вон! К мертвому телу хоть уважение имейте!
Кашель задушил ее, но острастка пригодилась. Катерины Ивановны,
очевидно, даже побаивались; жильцы, один за другим, протеснились обратно к
двери с тем странным внутренним ощущением довольства, которое всегда
замечается, даже в самых близких людях, при внезапном несчастии с их
ближним, и от которого не избавлен ни один человек, без исключения,
несмотря даже на самое искреннее чувство сожаления и участия.
За дверью послышались, впрочем, голоса про больницу и что здесь не
след беспокоить напрасно.
- Умирать-то не след! - крикнула Катерина Ивановна и уже бросилась
было растворить дверь, чтобы разразиться на них целым громом, но
столкнулась в дверях с самою госпожой Липпевехзель, которая только что
успела прослышать о несчастии и прибежала производить распорядок. Это была
чрезвычайно вздорная и беспорядочная немка.
- Ах, бог мой! - всплеснула она руками, - ваш муж пьян лошадь
изтопталь. В больниц его! Я хозяйка!
- Амалия Людвиговна! Прошу вас вспомнить о том, что вы говорите, -
высокомерно начала было Катерина Ивановна (с хозяйкой она всегда говорила
высокомерным тоном, чтобы та "помнила свое место", и даже теперь не могла
отказать себе в этом удовольствии), - Амалия Людвиговна...
- Я вам сказал раз-на-прежде, что вы никогда не смель говориль мне
Амаль Людвиговна; я Амаль-Иван!
- Вы не Амаль-Иван, а Амалия Людвиговна, и так как я не принадлежу к
вашим подлым льстецам, как господин Лебезятников, который смеется теперь за
дверью (за дверью действительно раздался смех и крик: "сцепились!"), то и
буду всегда называть вас Амалией Людвиговной, хотя решительно не могу
понять, почему вам это название не нравится. Вы видите сами, что случилось
с Семеном Захаровичем; он умирает. Прошу вас сейчас запереть эту дверь и не
впускать сюда никого. Дайте хоть умереть спокойно! Иначе, уверяю вас,
завтра же поступок ваш будет известен самому генерал-губернатору. Князь
знал меня еще в девицах и очень хорошо помнит Семена Захаровича, которому
много раз благодетельствовал. Всем известно, что у Семена Захаровича было
много друзей и покровителей, которых он сам оставил из благородной
гордости, чувствуя несчастную свою слабость, но теперь (она указала на
Раскольникова) нам помогает один великодушный молодой человек, имеющий
средства и связи, и которого Семен Захарович знал еще в детстве, и будьте
уверены, Амалия Людвиговна...
Все это произнесено было чрезвычайною скороговоркой, чем дольше, тем
быстрей, но кашель разом перервал красноречие Катерины Ивановны. В эту
минуту умирающий очнулся и простонал, и она побежала к нему. Больной открыл
глаза и, еще не узнавая и не понимая, стал вглядываться в стоявшего над ним
Раскольникова. Он дышал тяжело, глубоко и редко; на окраинах губ выдавилась
кровь; пот выступил на лбу. Не узнав Раскольникова, он беспокойно начал
обводить глазами. Катерина Ивановна смотрела на него грустным, но строгим
взглядом, а из глаз ее текли слезы.
- Боже мой! У него вся грудь раздавлена! Крови-то, крови! -
проговорила она в отчаянии. - Надо снять с него все верхнее платье!
Повернись немного, Семен Захарович, если можешь, - крикнула она ему.
Мармеладов узнал ее.
- Священника! - проговорил он хриплым голосом.
Катерина Ивановна отошла к окну, прислонилась лбом к оконной раме и с
отчаянием воскликнула:
- О треклятая жизнь!
- Священн