ика! - проговорил опять умирающий после минутного молчания.
- Пошли-и-и! - крикнула на него Катерина Ивановна; он послушался
окрика и замолчал. Робким, тоскливым взглядом отыскивал он ее глазами; она
опять воротилась к нему и стала у изголовья. Он несколько успокоился, но
ненадолго. Скоро глаза его остановились на маленькой Лидочке (его
любимице), дрожавшей в углу, как в припадке, и смотревшей на него своими
удивленными, детски пристальными глазами.
- А... а... - указывал он на нее с беспокойством. Ему что-то хотелось
сказать.
- Чего еще? - крикнула Катерина Ивановна.
- Босенькая! Босенькая! - бормотал он, полоумным взглядом указывая на
босые ножки девочки.
- Молчи-и-и! - раздражительно крикнула Катерина Ивановна, - сам
знаешь, почему босенькая!
- Слава богу, доктор! - крикнул обрадованный Раскольников.
Вошел доктор, аккуратный старичок, немец, озираясь с недоверчивым
видом; подошел к больному, взял пульс, внимательно ощупал голову и, с
помощию Катерины Ивановны, отстегнул всю смоченную кровью рубашку и обнажил
грудь больного. Вся грудь была исковеркана, измята и истерзана; несколько
ребер с правой стороны изломано. С левой стороны, на самом сердце, было
зловещее, большое, желтовато-черное пятно, жестокий удар копытом. Доктор
нахмурился. Полицейский рассказал ему, что раздавленного захватило в колесо
и тащило, вертя, шагов тридцать по мостовой.
- Удивительно, как он еще очнулся, - шепнул потихоньку доктор
Раскольникову.
- Что вы скажете? - спросил тот.
- Сейчас умрет.
- Неужели никакой надежды?
- Ни малейшей! При последнем издыхании... К тому же голова очень
опасно ранена... Гм. Пожалуй, можно кровь отворить... но... это будет
бесполезно. Через пять или десять минут умрет непременно.
- Так уж отворите лучше кровь!
- Пожалуй... Впрочем, я вас предупреждаю, это будет совершенно
бесполезно.
В это время послышались еще шаги, толпа в сенях раздвинулась, и на
пороге появился священник с запасными дарами, седой старичок. За ним ходил
полицейский, еще с улицы. Доктор тотчас же уступил ему место и обменялся с
ним значительным взглядом. Раскольников упросил доктора подождать хоть
немножко. Тот пожал плечами и остался.
Все отступили. Исповедь длилась очень недолго. Умирающий вряд ли
хорошо понимал что-нибудь; произносить же мог только отрывистые, неясные
звуки. Катерина Ивановна взяла Лидочку, сняла со стула мальчика и, отойдя в
угол к печке, стала на колени, а детей поставила на колени перед собой.
Девочка только дрожала; мальчик же, стоя на голых коленочках, размеренно
подымал ручонку, крестился полным крестом и кланялся в землю, стукаясь
лбом, что, по-видимому, доставляло ему особенное удовольствие. Катерина
Ивановна закусывала губы и сдерживала слезы; она тоже молилась, изредка
оправляя рубашечку на ребенке и успев набросить на слишком обнаженные плечи
девочки косынку, которую достала с комода, не вставая с колен и молясь.
Между тем двери из внутренних комнат стали опять отворяться любопытными. В
сенях же все плотнее и плотнее стеснялись зрители, жильцы со всей лестницы,
не переступая, впрочем, за порог комнаты. Один только огарок освещал всю
сцену.
В эту минуту из сеней, сквозь толпу, быстро протеснилась Поленька,
бегавшая за сестрой. Она вошла, едва переводя дух от скорого бега, сняла с
себя платок, отыскала глазами мать, подошла к ней и сказала: "Идет! на
улице встрети
- Пошли-и-и! - крикнула на него Катерина Ивановна; он послушался
окрика и замолчал. Робким, тоскливым взглядом отыскивал он ее глазами; она
опять воротилась к нему и стала у изголовья. Он несколько успокоился, но
ненадолго. Скоро глаза его остановились на маленькой Лидочке (его
любимице), дрожавшей в углу, как в припадке, и смотревшей на него своими
удивленными, детски пристальными глазами.
- А... а... - указывал он на нее с беспокойством. Ему что-то хотелось
сказать.
- Чего еще? - крикнула Катерина Ивановна.
- Босенькая! Босенькая! - бормотал он, полоумным взглядом указывая на
босые ножки девочки.
- Молчи-и-и! - раздражительно крикнула Катерина Ивановна, - сам
знаешь, почему босенькая!
- Слава богу, доктор! - крикнул обрадованный Раскольников.
Вошел доктор, аккуратный старичок, немец, озираясь с недоверчивым
видом; подошел к больному, взял пульс, внимательно ощупал голову и, с
помощию Катерины Ивановны, отстегнул всю смоченную кровью рубашку и обнажил
грудь больного. Вся грудь была исковеркана, измята и истерзана; несколько
ребер с правой стороны изломано. С левой стороны, на самом сердце, было
зловещее, большое, желтовато-черное пятно, жестокий удар копытом. Доктор
нахмурился. Полицейский рассказал ему, что раздавленного захватило в колесо
и тащило, вертя, шагов тридцать по мостовой.
- Удивительно, как он еще очнулся, - шепнул потихоньку доктор
Раскольникову.
- Что вы скажете? - спросил тот.
- Сейчас умрет.
- Неужели никакой надежды?
- Ни малейшей! При последнем издыхании... К тому же голова очень
опасно ранена... Гм. Пожалуй, можно кровь отворить... но... это будет
бесполезно. Через пять или десять минут умрет непременно.
- Так уж отворите лучше кровь!
- Пожалуй... Впрочем, я вас предупреждаю, это будет совершенно
бесполезно.
В это время послышались еще шаги, толпа в сенях раздвинулась, и на
пороге появился священник с запасными дарами, седой старичок. За ним ходил
полицейский, еще с улицы. Доктор тотчас же уступил ему место и обменялся с
ним значительным взглядом. Раскольников упросил доктора подождать хоть
немножко. Тот пожал плечами и остался.
Все отступили. Исповедь длилась очень недолго. Умирающий вряд ли
хорошо понимал что-нибудь; произносить же мог только отрывистые, неясные
звуки. Катерина Ивановна взяла Лидочку, сняла со стула мальчика и, отойдя в
угол к печке, стала на колени, а детей поставила на колени перед собой.
Девочка только дрожала; мальчик же, стоя на голых коленочках, размеренно
подымал ручонку, крестился полным крестом и кланялся в землю, стукаясь
лбом, что, по-видимому, доставляло ему особенное удовольствие. Катерина
Ивановна закусывала губы и сдерживала слезы; она тоже молилась, изредка
оправляя рубашечку на ребенке и успев набросить на слишком обнаженные плечи
девочки косынку, которую достала с комода, не вставая с колен и молясь.
Между тем двери из внутренних комнат стали опять отворяться любопытными. В
сенях же все плотнее и плотнее стеснялись зрители, жильцы со всей лестницы,
не переступая, впрочем, за порог комнаты. Один только огарок освещал всю
сцену.
В эту минуту из сеней, сквозь толпу, быстро протеснилась Поленька,
бегавшая за сестрой. Она вошла, едва переводя дух от скорого бега, сняла с
себя платок, отыскала глазами мать, подошла к ней и сказала: "Идет! на
улице встрети