Катерина Ивановна, как и всегда, чуть только выпадала свободная
минута, тотчас же принималась ходить взад и вперед по своей маленькой
комнате, от окна до печки и обратно, плотно скрестив руки на груди, говоря
сама с собой и кашляя. В последнее время она стала все чаще и больше
разговаривать с своею старшею девочкой, десятилетнею Поленькой, которая
хотя и многого еще не понимала, но зато очень хорошо поняла, что нужна
матери, и потому всегда следила за ней своими большими умными глазками и
всеми силами хитрила, чтобы представится все понимающею. В этот раз
Поленька раздевала маленького брата, которому весь день нездоровилось, чтоб
уложить его спать. В ожидании, пока ему переменят рубашку, которую
предстояло ночью же вымыть, мальчик сидел на стуле молча, с серьезною
миной, прямо и недвижимо, с протянутыми вперед ножками, плотно вместе
сжатыми, пяточками к публике, а носками врозь. Он слушал, что говорила
мамаша с сестрицей, надув губки, выпучив глазки и не шевелясь, точь-в-точь
как обыкновенно должны сидеть все умные мальчики, когда их раздевают, чтоб
идти спать. Еще меньше его девочка, в совершенных лохмотьях, стояла у ширм
и ждала своей очереди. Дверь на лестницу была отворена, чтобы хоть
сколько-нибудь защититься от волн табачного дыма, врывавшихся из других
комнат и поминутно заставлявших долго и мучительно кашлять бедную
чахоточную. Катерина Ивановна как будто еще больше похудела в эту неделю, и
красные пятна на щеках ее горели еще ярче, чем прежде.
- Ты не поверишь, ты и вообразить себе не можешь, Поленька, - говорила
она, ходя по комнате, - до какой степени мы весело и пышно жили в доме у
папеньки и как этот пьяница погубил меня и вас всех погубит! Папаша был
статский полковник и уже почти губернатор; ему только оставался всего один
какой-нибудь шаг, так что все к нему ездили и говорили: "Мы вас уж так и
считаем, Иван Михайлыч, за нашего губернатора". Когда я... кхе! когда я...
кхе-кхе-кхе... о, треклятая жизнь! - вскрикнула она, отхаркивая мокроту и
схватившись за грудь, - когда я... ах, когда на последнем бале... у
предводителя... меня увидала княгиня Безземельная, - которая меня потом
благословляла, когда я выходила за твоего папашу, Поля, - то тотчас
спросила: "Не та ли это милая девица, которая с шалью танцевала при
выпуске?"... (Прореху-то зашить надо; вот взяла бы иглу да сейчас бы и
заштопала, как я тебя учила, а то завтра... кхе! завтра... кхе-кхе-кхе!..
пуще разо-рвет! - крикнула она надрываясь)... - Тогда еще из Петербурга
только что приехал камер-юнкер князь Щегольской... протанцевал со мной
мазурку и на другой же день хотел приехать с предложением; но я сама
отблагодарила в лестных выражениях и сказала, что сердце мое принадлежит
давно другому. Этот другой был твой отец, Поля; папенька ужасно сердился...
А вода готова? Ну, давай рубашечку; а чулочки?.. Лида, - обратилась она к
маленькой дочери, - ты уж так, без рубашки, эту ночь поспи; как-нибудь...
да чулочки выложи подле... Заодно вымыть... Что этот лохмотник нейдет,
пьяница! Рубашку заносил, как обтирку какую-нибудь, изорвал всю... Все бы
уж заодно, чтобы сряду двух ночей не мучиться! Господи! Кхе-кхе-кхе-кхе!
Опять! Что это? - вскрикнула она, взглянув на толпу в сенях и на людей,
протеснявшихся с какою-то ношей в ее комнату. - Что это? Что это несут?
Господи!
- Куда ж тут положить? - спрашивал полицейский, осматриваясь кругом,
когда уже втащили в комнату окровавленного и бесчувственного Мармеладова.
минута, тотчас же принималась ходить взад и вперед по своей маленькой
комнате, от окна до печки и обратно, плотно скрестив руки на груди, говоря
сама с собой и кашляя. В последнее время она стала все чаще и больше
разговаривать с своею старшею девочкой, десятилетнею Поленькой, которая
хотя и многого еще не понимала, но зато очень хорошо поняла, что нужна
матери, и потому всегда следила за ней своими большими умными глазками и
всеми силами хитрила, чтобы представится все понимающею. В этот раз
Поленька раздевала маленького брата, которому весь день нездоровилось, чтоб
уложить его спать. В ожидании, пока ему переменят рубашку, которую
предстояло ночью же вымыть, мальчик сидел на стуле молча, с серьезною
миной, прямо и недвижимо, с протянутыми вперед ножками, плотно вместе
сжатыми, пяточками к публике, а носками врозь. Он слушал, что говорила
мамаша с сестрицей, надув губки, выпучив глазки и не шевелясь, точь-в-точь
как обыкновенно должны сидеть все умные мальчики, когда их раздевают, чтоб
идти спать. Еще меньше его девочка, в совершенных лохмотьях, стояла у ширм
и ждала своей очереди. Дверь на лестницу была отворена, чтобы хоть
сколько-нибудь защититься от волн табачного дыма, врывавшихся из других
комнат и поминутно заставлявших долго и мучительно кашлять бедную
чахоточную. Катерина Ивановна как будто еще больше похудела в эту неделю, и
красные пятна на щеках ее горели еще ярче, чем прежде.
- Ты не поверишь, ты и вообразить себе не можешь, Поленька, - говорила
она, ходя по комнате, - до какой степени мы весело и пышно жили в доме у
папеньки и как этот пьяница погубил меня и вас всех погубит! Папаша был
статский полковник и уже почти губернатор; ему только оставался всего один
какой-нибудь шаг, так что все к нему ездили и говорили: "Мы вас уж так и
считаем, Иван Михайлыч, за нашего губернатора". Когда я... кхе! когда я...
кхе-кхе-кхе... о, треклятая жизнь! - вскрикнула она, отхаркивая мокроту и
схватившись за грудь, - когда я... ах, когда на последнем бале... у
предводителя... меня увидала княгиня Безземельная, - которая меня потом
благословляла, когда я выходила за твоего папашу, Поля, - то тотчас
спросила: "Не та ли это милая девица, которая с шалью танцевала при
выпуске?"... (Прореху-то зашить надо; вот взяла бы иглу да сейчас бы и
заштопала, как я тебя учила, а то завтра... кхе! завтра... кхе-кхе-кхе!..
пуще разо-рвет! - крикнула она надрываясь)... - Тогда еще из Петербурга
только что приехал камер-юнкер князь Щегольской... протанцевал со мной
мазурку и на другой же день хотел приехать с предложением; но я сама
отблагодарила в лестных выражениях и сказала, что сердце мое принадлежит
давно другому. Этот другой был твой отец, Поля; папенька ужасно сердился...
А вода готова? Ну, давай рубашечку; а чулочки?.. Лида, - обратилась она к
маленькой дочери, - ты уж так, без рубашки, эту ночь поспи; как-нибудь...
да чулочки выложи подле... Заодно вымыть... Что этот лохмотник нейдет,
пьяница! Рубашку заносил, как обтирку какую-нибудь, изорвал всю... Все бы
уж заодно, чтобы сряду двух ночей не мучиться! Господи! Кхе-кхе-кхе-кхе!
Опять! Что это? - вскрикнула она, взглянув на толпу в сенях и на людей,
протеснявшихся с какою-то ношей в ее комнату. - Что это? Что это несут?
Господи!
- Куда ж тут положить? - спрашивал полицейский, осматриваясь кругом,
когда уже втащили в комнату окровавленного и бесчувственного Мармеладова.