, подумав это,
потому что уж наверно решил про контору и твердо знал, что сейчас все
кончится.
VII
Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой
горячих серый лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с козел, стоял
подле; лошадей держали под уздцы. Кругом теснилось множество народу,
впереди всех полицейские. У одного из них был в руках зажженный фонарик,
которым он, нагибаясь, освещал что-то на мостовой, у самых колес. Все
говорили, кричали, ахали; кучер казался в недоумении и изредка повторял:
- Экой грех! Господи, грех-то какой!
Раскольников протеснился, по возможности, и увидал наконец предмет
всей этой суеты и любопытства. На земле лежал только что раздавленный
лошадьми человек, без чувств по-видимому, очень худо одетый, но в
"благородном" платье, весь в крови. С лица, с головы текла кровь; лицо было
все избито, ободрано, исковеркано. Видно было, что раздавили не на шутку.
- Батюшки! - причитал кучер, - как тут усмотреть! Коли б я гнал али б
не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и
я то ж. Пьяный свечки не поставит - известно!.. Вижу его, улицу переходит,
шатается, чуть не валится, - крикнул одноважды, да в другой, да в третий,
да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал! Уж нарочно,
что ль, он, ал уж очень был нетверез... Лошади-то молодые, пужливые, -
дернули, а он вскричал - они пуще... вот и беда.
- Это так как есть! - раздался чей-то свидетельский отзыв в толпе.
- Кричал-то он, это правда, три раза ему прокричал, - отозвался другой
голос.
- В акурат три раза, все слышали! - крикнул третий.
Впрочем, кучер был не очень уныл и испуган. Видно было, что экипаж
принадлежал богатому и значительному владельцу, ожидавшему где-нибудь его
прибытия; полицейские, уж конечно, немало заботились, как уладить это
последнее обстоятельство. Раздавленного предстояло прибрать в часть и в
больницу. Никто не знал его имени.
Между тем Раскольников протиснулся и нагнулся еще ближе. Вдруг фонарик
ярко осветил лицо несчастного; он узнал его.
- Я его знаю, знаю! - закричал он, протискиваясь совсем вперед, - это
чиновник, отставной, титулярный советник, Мармеладов! Он здесь живет,
подле, в доме Козеля... Доктора поскорее! Я заплачу, вот! - Он вытащил из
кармана деньги и показывал полицейскому. Он был в удивительном волнении.
Полицейские были довольны, что узнали, кто раздавленный. Раскольников
назвал и себя, дал свой адрес и всеми силами, как будто дело шло о родном
отце, уговаривал перенести поскорее бесчувственного Мармеладова в его
квартиру.
- Вот тут, через три дома, - хлопотал он, - дом Козеля, немца,
богатого... Он теперь, верно, пьяный, домой пробирался. Я его знаю... Он
пьяница... Там у него семейство, жена, дети, дочь одна есть. Пока еще в
больницу тащить, а тут, верно, в доме же доктор есть! Я заплачу, заплачу!..
Все-таки уход будет свой, помогут сейчас, а то он умрет до больницы-то...
Он даже успел сунуть неприметно в руку; дело, впрочем, было ясное и
законное, и во всяком случае тут помощь ближе была. Раздавленного подняли и
понесли; нашлись помощники. Дом Козеля был шагах в тридцати. Раскольников
шел сзади, осторожно поддерживал голову и показывал дорогу.
- Сюда, сюда! На лестницу надо вверх головой вносить; оборачивайте...
вот так! Я заплачу, я поблагодарю, - бормотал он.
потому что уж наверно решил про контору и твердо знал, что сейчас все
кончится.
VII
Посреди улицы стояла коляска, щегольская и барская, запряженная парой
горячих серый лошадей; седоков не было, и сам кучер, слезши с козел, стоял
подле; лошадей держали под уздцы. Кругом теснилось множество народу,
впереди всех полицейские. У одного из них был в руках зажженный фонарик,
которым он, нагибаясь, освещал что-то на мостовой, у самых колес. Все
говорили, кричали, ахали; кучер казался в недоумении и изредка повторял:
- Экой грех! Господи, грех-то какой!
Раскольников протеснился, по возможности, и увидал наконец предмет
всей этой суеты и любопытства. На земле лежал только что раздавленный
лошадьми человек, без чувств по-видимому, очень худо одетый, но в
"благородном" платье, весь в крови. С лица, с головы текла кровь; лицо было
все избито, ободрано, исковеркано. Видно было, что раздавили не на шутку.
- Батюшки! - причитал кучер, - как тут усмотреть! Коли б я гнал али б
не кричал ему, а то ехал не поспешно, равномерно. Все видели: люди ложь, и
я то ж. Пьяный свечки не поставит - известно!.. Вижу его, улицу переходит,
шатается, чуть не валится, - крикнул одноважды, да в другой, да в третий,
да и придержал лошадей; а он прямехонько им под ноги так и пал! Уж нарочно,
что ль, он, ал уж очень был нетверез... Лошади-то молодые, пужливые, -
дернули, а он вскричал - они пуще... вот и беда.
- Это так как есть! - раздался чей-то свидетельский отзыв в толпе.
- Кричал-то он, это правда, три раза ему прокричал, - отозвался другой
голос.
- В акурат три раза, все слышали! - крикнул третий.
Впрочем, кучер был не очень уныл и испуган. Видно было, что экипаж
принадлежал богатому и значительному владельцу, ожидавшему где-нибудь его
прибытия; полицейские, уж конечно, немало заботились, как уладить это
последнее обстоятельство. Раздавленного предстояло прибрать в часть и в
больницу. Никто не знал его имени.
Между тем Раскольников протиснулся и нагнулся еще ближе. Вдруг фонарик
ярко осветил лицо несчастного; он узнал его.
- Я его знаю, знаю! - закричал он, протискиваясь совсем вперед, - это
чиновник, отставной, титулярный советник, Мармеладов! Он здесь живет,
подле, в доме Козеля... Доктора поскорее! Я заплачу, вот! - Он вытащил из
кармана деньги и показывал полицейскому. Он был в удивительном волнении.
Полицейские были довольны, что узнали, кто раздавленный. Раскольников
назвал и себя, дал свой адрес и всеми силами, как будто дело шло о родном
отце, уговаривал перенести поскорее бесчувственного Мармеладова в его
квартиру.
- Вот тут, через три дома, - хлопотал он, - дом Козеля, немца,
богатого... Он теперь, верно, пьяный, домой пробирался. Я его знаю... Он
пьяница... Там у него семейство, жена, дети, дочь одна есть. Пока еще в
больницу тащить, а тут, верно, в доме же доктор есть! Я заплачу, заплачу!..
Все-таки уход будет свой, помогут сейчас, а то он умрет до больницы-то...
Он даже успел сунуть неприметно в руку; дело, впрочем, было ясное и
законное, и во всяком случае тут помощь ближе была. Раздавленного подняли и
понесли; нашлись помощники. Дом Козеля был шагах в тридцати. Раскольников
шел сзади, осторожно поддерживал голову и показывал дорогу.
- Сюда, сюда! На лестницу надо вверх головой вносить; оборачивайте...
вот так! Я заплачу, я поблагодарю, - бормотал он.