Вот и квартира второго этажа, где
работали Николашка и Митька: "Заперта; и дверь окрашена заново; отдается,
значит, внаем". Вот и третий этаж... и четвертый... "Здесь!" Недоумение
взяло его: дверь в эту квартиру была отворена настежь, там были люди,
слышны были голоса; он этого никак не ожидал. Поколебавшись немного, он
поднялся по последним ступенькам и вошел в квартиру.
Ее тоже отделывали заново; в ней были работники; это его как будто
поразило. Ему представлялось почему-то, что он все встретит точно так же,
как оставил тогда, даже, может быть трупы на тех же местах на полу. А
теперь: голые стены, никакой мебели; странно как-то! Он прошел к окну и сел
на подоконник.
Всего было двое работников, оба молодые парня, один постарше, а другой
гораздо моложе. Они оклеивали стены новыми обоями, белыми, с лиловыми
цветочками, вместо прежних желтых, истрепанных и истасканных. Раскольникову
это почему-то ужасно не понравилось; он смотрел на эти новые обои
враждебно, точно жаль было, что все так изменили.
Работники, очевидно, замешкались и теперь наскоро свертывали свою
бумагу и собирались домой. Появление Раскольникова почти не обратило на
себя их внимания. Они о чем-то разговаривали. Раскольников скрестил руки и
стал вслушиваться.
- Приходит она, этта, ко мне поутру, - говорил старший младшему, -
раным-ранешенько, вся разодетая. "И что ты, говорю, передо мной
лимонничаешь, чего ты передо мной, говорю, апельсинничаешь?" - "Я хочу,
говорит, Тит Васильевич, отныне, впредь в полной вашей воле состоять". Так
вот оно как! А уж как разодета: журнал, просто журнал!
- А что это, дядьшка, журнал? - спросил молодой. Он, очевидно,
поучался у "дядьшки".
- А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и идут
они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем
то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу.
Рисунок, значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому
отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!
- И чего-чего в ефтом Питере нет! - с увлечением крикнул младший, -
окромя отца-матери, все есть!
- Окромя ефтова, братец ты мой, все находится, - наставительно порешил
старший.
Раскольников встал и пошел в другую комнату, где прежде стояли укладка
и комод; комната показалась ему ужасно маленькою без мебели. Обои были все
те же; в углу на обоях резко обозначено было место, где стоял киот с
образами. Он поглядел и воротился на свое окошко. Старший работник искоса
приглядывался.
- Вам чего-с? - спросил он вдруг, обращаясь к нему.
Вместо ответа Раскольников встал, вышел в сени, взялся за колокольчик
и дернул. Тот же колокольчик, тот же жестяной звук! Он дернул второй,
третий раз; он вслушивался и припоминал. Прежнее, мучительно-страшное,
безобразное ощущение начинало все ярче и живее припоминаться ему, он
вздрагивал с каждым ударом, и ему все приятнее и приятнее становилось.
- Да что те надо? Кто таков? - крикнул работник, выходя к нему.
Раскольников вошел опять в дверь.
- Квартиру хочу нанять, - сказал он, - осматриваю.
- Фатеру по ночам не нанимают; а к тому же вы должны с дворником
прийти.
- Пол-то вымыли; красить будут? - продолжал Раскольников. - Крови-то
нет?
- Какой крови?
- А старуху-то вот убили с сестрой. Тут целая лужа была.
- Да что ты за человек? - крикнул в беспокойстве
работали Николашка и Митька: "Заперта; и дверь окрашена заново; отдается,
значит, внаем". Вот и третий этаж... и четвертый... "Здесь!" Недоумение
взяло его: дверь в эту квартиру была отворена настежь, там были люди,
слышны были голоса; он этого никак не ожидал. Поколебавшись немного, он
поднялся по последним ступенькам и вошел в квартиру.
Ее тоже отделывали заново; в ней были работники; это его как будто
поразило. Ему представлялось почему-то, что он все встретит точно так же,
как оставил тогда, даже, может быть трупы на тех же местах на полу. А
теперь: голые стены, никакой мебели; странно как-то! Он прошел к окну и сел
на подоконник.
Всего было двое работников, оба молодые парня, один постарше, а другой
гораздо моложе. Они оклеивали стены новыми обоями, белыми, с лиловыми
цветочками, вместо прежних желтых, истрепанных и истасканных. Раскольникову
это почему-то ужасно не понравилось; он смотрел на эти новые обои
враждебно, точно жаль было, что все так изменили.
Работники, очевидно, замешкались и теперь наскоро свертывали свою
бумагу и собирались домой. Появление Раскольникова почти не обратило на
себя их внимания. Они о чем-то разговаривали. Раскольников скрестил руки и
стал вслушиваться.
- Приходит она, этта, ко мне поутру, - говорил старший младшему, -
раным-ранешенько, вся разодетая. "И что ты, говорю, передо мной
лимонничаешь, чего ты передо мной, говорю, апельсинничаешь?" - "Я хочу,
говорит, Тит Васильевич, отныне, впредь в полной вашей воле состоять". Так
вот оно как! А уж как разодета: журнал, просто журнал!
- А что это, дядьшка, журнал? - спросил молодой. Он, очевидно,
поучался у "дядьшки".
- А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и идут
они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем
то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу.
Рисунок, значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому
отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!
- И чего-чего в ефтом Питере нет! - с увлечением крикнул младший, -
окромя отца-матери, все есть!
- Окромя ефтова, братец ты мой, все находится, - наставительно порешил
старший.
Раскольников встал и пошел в другую комнату, где прежде стояли укладка
и комод; комната показалась ему ужасно маленькою без мебели. Обои были все
те же; в углу на обоях резко обозначено было место, где стоял киот с
образами. Он поглядел и воротился на свое окошко. Старший работник искоса
приглядывался.
- Вам чего-с? - спросил он вдруг, обращаясь к нему.
Вместо ответа Раскольников встал, вышел в сени, взялся за колокольчик
и дернул. Тот же колокольчик, тот же жестяной звук! Он дернул второй,
третий раз; он вслушивался и припоминал. Прежнее, мучительно-страшное,
безобразное ощущение начинало все ярче и живее припоминаться ему, он
вздрагивал с каждым ударом, и ему все приятнее и приятнее становилось.
- Да что те надо? Кто таков? - крикнул работник, выходя к нему.
Раскольников вошел опять в дверь.
- Квартиру хочу нанять, - сказал он, - осматриваю.
- Фатеру по ночам не нанимают; а к тому же вы должны с дворником
прийти.
- Пол-то вымыли; красить будут? - продолжал Раскольников. - Крови-то
нет?
- Какой крови?
- А старуху-то вот убили с сестрой. Тут целая лужа была.
- Да что ты за человек? - крикнул в беспокойстве