раздалась,
поглотила на мгновение жертву, но через минуту утопленница всплыла, и ее
тихо понесло вниз по течению, головой и ногами в воде, спиной поверх, со
сбившеюся и вспухшею над водой, как подушка, юбкой.
- Утопилась! Утопилась! - кричали десятки голосов; люди сбегались, обе
набережные унизывались зрителями, на мосту, кругом Раскольникова, столпился
народ, напирая и придавливая его сзади.
- Батюшки, да ведь это наша Афросиньюшка! - послышался где-то недалеко
плачевный женский крик. - Батюшки, спасите! Отцы родные, вытащите!
- Лодку! Лодку! - кричали в толпе.
Но лодки было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к
канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся в воду. Работы было
немного: утопленницу несло водой в двух шагах от схода, он схватил ее за
одежду правою рукою, левою успел схватиться за шест, который протянул ему
товарищ, и тотчас же утопленница была вытащена. Ее положили на гранитные
плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась и стала чихать и фыркать,
бессмысленно обтирая мокрое платье руками. Она ничего не говорила.
- До чертиков допилась, батюшки, до чертиков, - выл тот же женский
голос, уже подле Афросиньюшки, - анамнясь удавиться тоже хотела, с веревки
сняли. Пошла я теперь в лавочку, девчоночку при ней глядеть оставила, - ан
вот и грех вышел! Мещаночка, батюшка, наша мещаночка, подле живем, второй
дом с краю, вот тут...
Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то
крикнул про контору... Раскольников смотрел на все с странным ощущением
равнодушия и безучастия. Ему стало противно. "Нет, гадко... вода... не
стоит, - бормотал он про себя. - Ничего не будет, - прибавил он, - нечего
ждать. Что это, контора... А зачем Заметов не в конторе? Контора в десятом
часу отперта..." Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
"Ну так что ж! И пожалуй!" - проговорил он решительно, двинулся с
моста и направился в ту сторону, где была контора. Сердце его было пусто и
глухо. Мыслить он не хотел. Даже тоска прошла, ни следа давешней энергии,
когда он из дому вышел, с тем, "чтобы все кончить!" Полная апатия заступила
ее место.
"Что ж, это исход! - думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. -
Все-таки кончу, потому что хочу... Исход ли, однако? А все равно! Аршин
пространства будет, - хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я
им иль не скажу? Э... черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть
поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да и наплевать на это. Фу,
какие глупости в голову приходят..."
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево:
она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился,
подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, - может
быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и
выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг, как будто кто шепнул ему
что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у того дома, у самых
ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
Неотразимое и необъяснимое желание повлекло его. Он вошел в дом,
прошел всю подворотню, потом в первый вход справа и стал подниматься по
знакомой лестнице, в четвертый этаж. На узенькой и крутой лестнице было
очень темно. Он останавливался на каждой площадке и осматривался с
любопытством. На площадке первого этажа в окне была совсем выставлена рама:
"Этого тогда не было", подумал он.
поглотила на мгновение жертву, но через минуту утопленница всплыла, и ее
тихо понесло вниз по течению, головой и ногами в воде, спиной поверх, со
сбившеюся и вспухшею над водой, как подушка, юбкой.
- Утопилась! Утопилась! - кричали десятки голосов; люди сбегались, обе
набережные унизывались зрителями, на мосту, кругом Раскольникова, столпился
народ, напирая и придавливая его сзади.
- Батюшки, да ведь это наша Афросиньюшка! - послышался где-то недалеко
плачевный женский крик. - Батюшки, спасите! Отцы родные, вытащите!
- Лодку! Лодку! - кричали в толпе.
Но лодки было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к
канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся в воду. Работы было
немного: утопленницу несло водой в двух шагах от схода, он схватил ее за
одежду правою рукою, левою успел схватиться за шест, который протянул ему
товарищ, и тотчас же утопленница была вытащена. Ее положили на гранитные
плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась и стала чихать и фыркать,
бессмысленно обтирая мокрое платье руками. Она ничего не говорила.
- До чертиков допилась, батюшки, до чертиков, - выл тот же женский
голос, уже подле Афросиньюшки, - анамнясь удавиться тоже хотела, с веревки
сняли. Пошла я теперь в лавочку, девчоночку при ней глядеть оставила, - ан
вот и грех вышел! Мещаночка, батюшка, наша мещаночка, подле живем, второй
дом с краю, вот тут...
Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то
крикнул про контору... Раскольников смотрел на все с странным ощущением
равнодушия и безучастия. Ему стало противно. "Нет, гадко... вода... не
стоит, - бормотал он про себя. - Ничего не будет, - прибавил он, - нечего
ждать. Что это, контора... А зачем Заметов не в конторе? Контора в десятом
часу отперта..." Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
"Ну так что ж! И пожалуй!" - проговорил он решительно, двинулся с
моста и направился в ту сторону, где была контора. Сердце его было пусто и
глухо. Мыслить он не хотел. Даже тоска прошла, ни следа давешней энергии,
когда он из дому вышел, с тем, "чтобы все кончить!" Полная апатия заступила
ее место.
"Что ж, это исход! - думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. -
Все-таки кончу, потому что хочу... Исход ли, однако? А все равно! Аршин
пространства будет, - хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я
им иль не скажу? Э... черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть
поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да и наплевать на это. Фу,
какие глупости в голову приходят..."
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево:
она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился,
подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, - может
быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и
выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг, как будто кто шепнул ему
что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у того дома, у самых
ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
Неотразимое и необъяснимое желание повлекло его. Он вошел в дом,
прошел всю подворотню, потом в первый вход справа и стал подниматься по
знакомой лестнице, в четвертый этаж. На узенькой и крутой лестнице было
очень темно. Он останавливался на каждой площадке и осматривался с
любопытством. На площадке первого этажа в окне была совсем выставлена рама:
"Этого тогда не было", подумал он.