, чтоб нас кто-нибудь не подслушал.
- Полноте, вы убьете меня! - могла только я проговорить ей в ответ.
- Я ведь шутила, - сказала она, помолчав и улыбнувшись. - А ты и по-
верила? Я ведь иногда бог знает что говорю. Я теперь как дитя; мне нужно
все прощать.
Тут она робко посмотрела на меня, как будто боясь что-то выговорить.
Я ожидала.
- Смотри не пугай его, - проговорила она наконец, потупив глаза, с
легкой краской в лице и так тихо, что я едва расслышала.
- Кого? - спросила я с удивлением.
- Мужа. Ты, пожалуй, расскажешь ему все потихоньку.
- Зачем же, зачем? - повторяла я все более и более в удивлении.
- Ну, может быть, и не расскажешь, как знать! - отвечала она, стара-
ясь как можно хитрее взглянуть на меня, хотя все та же простодушная
улыбка блестела на губах ее и краска все более и более вступала ей в ли-
цо. - Полно об этом; я ведь все шучу.
Сердце мое сжималось все больнее и больнее.
- Только послушай, ты их будешь любить, когда я умру, - да? - приба-
вила она серьезно и опять как будто с таинственным видом, - так, как бы
родных детей своих любила. - да? Припомни: я тебя всегда за родную счи-
тала и от своих не рознила.
- Да, да, - отвечала я, не зная, что говорю, и задыхаясь от слез и
смущения.
Горячий поцелуй зажегся на руке моей, прежде чем я успела отнять ее.
Изумление сковало мне язык.
"Что с ней? что она думает? что вчера у них было такое?" - пронеслось
в моей голове.
Через минуту она стала жаловаться на усталость.
- Я уже давно больна, только не хотела пугать вас обоих, - сказала
она. - Ведь вы меня оба любите, - да?.. До свидания, Неточка; оставь ме-
ня, а только вечером приди ко мне непременно. Придешь?
Я дала слово; но рада была уйти. Я не могла более вынести.
Бедная, бедная! Какое подозрение провожает тебя в могилу? - восклица-
ла я рыдая, - какое новое горе язвит и точит твое сердце, и о котором ты
едва смеешь вымолвить слово? Боже мой! Это долгое страдание, которое я
уже знала теперь все наизусть, эта жизнь без просвета, эта любовь роб-
кая, ничего не требующая, и даже теперь, теперь, почти на смертном одре
своем, когда сердце рвется пополам от боли, она, как преступная, боится
малейшего ропота, жалобы, - и вообразив, выдумав новое горе, она уже по-
корилась ему, помирилась с ним!..
Вечером, в сумерки, я, воспользовавшись отсутствием Оврова (приезжего
из Москвы), прошла в библиотеку, отперла шкаф и начала рыться в книгах,
чтоб выбрать какую-нибудь для чтения вслух Александре Михайловне. Мне
хотелось отвлечь ее от черных мыслей и выбрать что-нибудь веселое, лег-
кое... Я разбирала долго и рассеянно. Сумерки сгущались; а вместе с ними
росла и тоска моя. В руках моих очутилась опять эта книга, развернутая
на той же странице, на которой и теперь я увидала следы письма, с тех
пор не сходившего с груди моей, - тайны, с которой как будто переломи-
лось и вновь началось мое существование и повеяло на меня так много хо-
лодного, неизвестного, таинственного, неприветливого, уже и теперь изда-
ли так сурово грозившего мне... "Что с нами будет, - думала я, - угол, в
котором мне было так тепло, так привольно, - пустеет! Чистый, светлый
дух, охранявший юность мою, оставляет меня. Что впереди?" Я стояла в ка-
ком-то забытьи над своим прошедшим, так теперь милым сердцу, как будто
силясь прозреть вперед, в неизвестное, грозившее
- Полноте, вы убьете меня! - могла только я проговорить ей в ответ.
- Я ведь шутила, - сказала она, помолчав и улыбнувшись. - А ты и по-
верила? Я ведь иногда бог знает что говорю. Я теперь как дитя; мне нужно
все прощать.
Тут она робко посмотрела на меня, как будто боясь что-то выговорить.
Я ожидала.
- Смотри не пугай его, - проговорила она наконец, потупив глаза, с
легкой краской в лице и так тихо, что я едва расслышала.
- Кого? - спросила я с удивлением.
- Мужа. Ты, пожалуй, расскажешь ему все потихоньку.
- Зачем же, зачем? - повторяла я все более и более в удивлении.
- Ну, может быть, и не расскажешь, как знать! - отвечала она, стара-
ясь как можно хитрее взглянуть на меня, хотя все та же простодушная
улыбка блестела на губах ее и краска все более и более вступала ей в ли-
цо. - Полно об этом; я ведь все шучу.
Сердце мое сжималось все больнее и больнее.
- Только послушай, ты их будешь любить, когда я умру, - да? - приба-
вила она серьезно и опять как будто с таинственным видом, - так, как бы
родных детей своих любила. - да? Припомни: я тебя всегда за родную счи-
тала и от своих не рознила.
- Да, да, - отвечала я, не зная, что говорю, и задыхаясь от слез и
смущения.
Горячий поцелуй зажегся на руке моей, прежде чем я успела отнять ее.
Изумление сковало мне язык.
"Что с ней? что она думает? что вчера у них было такое?" - пронеслось
в моей голове.
Через минуту она стала жаловаться на усталость.
- Я уже давно больна, только не хотела пугать вас обоих, - сказала
она. - Ведь вы меня оба любите, - да?.. До свидания, Неточка; оставь ме-
ня, а только вечером приди ко мне непременно. Придешь?
Я дала слово; но рада была уйти. Я не могла более вынести.
Бедная, бедная! Какое подозрение провожает тебя в могилу? - восклица-
ла я рыдая, - какое новое горе язвит и точит твое сердце, и о котором ты
едва смеешь вымолвить слово? Боже мой! Это долгое страдание, которое я
уже знала теперь все наизусть, эта жизнь без просвета, эта любовь роб-
кая, ничего не требующая, и даже теперь, теперь, почти на смертном одре
своем, когда сердце рвется пополам от боли, она, как преступная, боится
малейшего ропота, жалобы, - и вообразив, выдумав новое горе, она уже по-
корилась ему, помирилась с ним!..
Вечером, в сумерки, я, воспользовавшись отсутствием Оврова (приезжего
из Москвы), прошла в библиотеку, отперла шкаф и начала рыться в книгах,
чтоб выбрать какую-нибудь для чтения вслух Александре Михайловне. Мне
хотелось отвлечь ее от черных мыслей и выбрать что-нибудь веселое, лег-
кое... Я разбирала долго и рассеянно. Сумерки сгущались; а вместе с ними
росла и тоска моя. В руках моих очутилась опять эта книга, развернутая
на той же странице, на которой и теперь я увидала следы письма, с тех
пор не сходившего с груди моей, - тайны, с которой как будто переломи-
лось и вновь началось мое существование и повеяло на меня так много хо-
лодного, неизвестного, таинственного, неприветливого, уже и теперь изда-
ли так сурово грозившего мне... "Что с нами будет, - думала я, - угол, в
котором мне было так тепло, так привольно, - пустеет! Чистый, светлый
дух, охранявший юность мою, оставляет меня. Что впереди?" Я стояла в ка-
ком-то забытьи над своим прошедшим, так теперь милым сердцу, как будто
силясь прозреть вперед, в неизвестное, грозившее