ия с первого раза была мне совсем непонятна.
- Я заставляю вас краснеть, я? - отвечал ей Петр Александрович, каза-
лось тоже вне себя от изумления и сильно ударяя на слово я. - За меня вы
краснели? Да разве я могу вас заставить краснеть за меня? Вам, а не мне
краснеть, как вы думаете?
Эта фраза была так понятна для меня, сказана с такой ожесточенной,
язвительной насмешкой, что я вскрикнула от ужаса и бросилась к Александ-
ре Михайловне. Изумление, боль, укор и ужас изображались на смертельно
побледневшем лице ее. Я взглянула на Петра Александровича, сложив с умо-
ляющим видом руки. Казалось, он сам спохватился; но бешенство, вырвавшее
у него эту фразу, еще не прошло. Однако ж, заметив безмолвную мольбу
мою, он смутился. Мой жест говорил ясно, что я про многое знаю из того,
что между ними до сих пор было тайной, и что я хорошо поняла слова его.
- Аннета, идите к себе, - повторила Александра Михайловна слабым, но
твердым голосом, встав со стула, - мне очень нужно говорить с Петром
Александровичем...
Она была, по-видимому, спокойна; но за это спокойствие я боялась
больше, чем за всякое волнение. Я как будто не слыхала слов ее и остава-
лась на месте как вкопанная. Все силы мои напрягла я, чтоб прочесть на
ее лице, что происходило в это мгновение в душе ее. Мне показалось, что
она не поняла ни моего жеста, ни моего восклицания.
- Вот что вы наделали, сударыня! - проговорил Петр Александрович,
взяв меня за руки и указав на жену.
Боже мой! Я никогда не видала такого отчаяния, которое прочла теперь
на этом убитом, помертвевшем лице. Он взял меня за руку и вывел из ком-
наты. Я взглянула на них в последний раз. Александра Михайловна стояла,
облокотясь на камин и крепко сжав обеими руками голову. Все положение ее
тела изображало нестерпимую муку. Я охватила руку Петра Александровича и
горячо сжала ее.
- Ради бога! ради бога! - проговорила я прерывающимся голосом, - по-
щадите!
- Не бойтесь, не бойтесь! - сказал он, как-то странно смотря на меня,
- это ничего, это припадок. Ступайте же, ступайте.
Войдя в свою комнату, я бросилась на диван и закрыла руками лицо. Це-
лые три часа пробыла я в таком положении и в это мгновение прожила целый
ад. Наконец я не выдержала и послала спросить, можно ли мне прийти к
Александре Михайловне. С ответом пришла мадам Леотар. Петр Александрович
прислал сказать, что припадок прошел, опасности нет, но что Александре
Михайловне нужен покой. Я не ложилась спать до трех часов утра и все ду-
мала, ходя взад и вперед по комнате. Положение мое было загадочнее, чем
когда-нибудь, но я чувствовала себя как-то покойнее, - может быть, пото-
му, что чувствовала себя всех виновнее. Я легла спать, с нетерпением
ожидая завтрашнего утра.
Но на другой день я, к горестному изумлению, заметила какую-то не-
объяснимую холодность в Александре Михайловне. Сначала мне показалось,
что этому чистому, благородному сердцу тяжело быть со мною после вчераш-
ней сцены с мужем, которой я поневоле была свидетельницей. Я знала, что
это дитя способно покраснеть передо мною и просить у меня же прощения за
то, что несчастная сцена, может быть, оскорбила вчера мое сердце. Но
вскоре я заметила в ней какую-то другую заботу и досаду, проявлявшуюся
чрезвычайно неловко: то она ответит мне сухо и холодно, то слышится в
словах ее какой-то особенный смысл; то, наконец, она вдруг сделается со
м
- Я заставляю вас краснеть, я? - отвечал ей Петр Александрович, каза-
лось тоже вне себя от изумления и сильно ударяя на слово я. - За меня вы
краснели? Да разве я могу вас заставить краснеть за меня? Вам, а не мне
краснеть, как вы думаете?
Эта фраза была так понятна для меня, сказана с такой ожесточенной,
язвительной насмешкой, что я вскрикнула от ужаса и бросилась к Александ-
ре Михайловне. Изумление, боль, укор и ужас изображались на смертельно
побледневшем лице ее. Я взглянула на Петра Александровича, сложив с умо-
ляющим видом руки. Казалось, он сам спохватился; но бешенство, вырвавшее
у него эту фразу, еще не прошло. Однако ж, заметив безмолвную мольбу
мою, он смутился. Мой жест говорил ясно, что я про многое знаю из того,
что между ними до сих пор было тайной, и что я хорошо поняла слова его.
- Аннета, идите к себе, - повторила Александра Михайловна слабым, но
твердым голосом, встав со стула, - мне очень нужно говорить с Петром
Александровичем...
Она была, по-видимому, спокойна; но за это спокойствие я боялась
больше, чем за всякое волнение. Я как будто не слыхала слов ее и остава-
лась на месте как вкопанная. Все силы мои напрягла я, чтоб прочесть на
ее лице, что происходило в это мгновение в душе ее. Мне показалось, что
она не поняла ни моего жеста, ни моего восклицания.
- Вот что вы наделали, сударыня! - проговорил Петр Александрович,
взяв меня за руки и указав на жену.
Боже мой! Я никогда не видала такого отчаяния, которое прочла теперь
на этом убитом, помертвевшем лице. Он взял меня за руку и вывел из ком-
наты. Я взглянула на них в последний раз. Александра Михайловна стояла,
облокотясь на камин и крепко сжав обеими руками голову. Все положение ее
тела изображало нестерпимую муку. Я охватила руку Петра Александровича и
горячо сжала ее.
- Ради бога! ради бога! - проговорила я прерывающимся голосом, - по-
щадите!
- Не бойтесь, не бойтесь! - сказал он, как-то странно смотря на меня,
- это ничего, это припадок. Ступайте же, ступайте.
Войдя в свою комнату, я бросилась на диван и закрыла руками лицо. Це-
лые три часа пробыла я в таком положении и в это мгновение прожила целый
ад. Наконец я не выдержала и послала спросить, можно ли мне прийти к
Александре Михайловне. С ответом пришла мадам Леотар. Петр Александрович
прислал сказать, что припадок прошел, опасности нет, но что Александре
Михайловне нужен покой. Я не ложилась спать до трех часов утра и все ду-
мала, ходя взад и вперед по комнате. Положение мое было загадочнее, чем
когда-нибудь, но я чувствовала себя как-то покойнее, - может быть, пото-
му, что чувствовала себя всех виновнее. Я легла спать, с нетерпением
ожидая завтрашнего утра.
Но на другой день я, к горестному изумлению, заметила какую-то не-
объяснимую холодность в Александре Михайловне. Сначала мне показалось,
что этому чистому, благородному сердцу тяжело быть со мною после вчераш-
ней сцены с мужем, которой я поневоле была свидетельницей. Я знала, что
это дитя способно покраснеть передо мною и просить у меня же прощения за
то, что несчастная сцена, может быть, оскорбила вчера мое сердце. Но
вскоре я заметила в ней какую-то другую заботу и досаду, проявлявшуюся
чрезвычайно неловко: то она ответит мне сухо и холодно, то слышится в
словах ее какой-то особенный смысл; то, наконец, она вдруг сделается со
м