ной очень нежна, как будто раскаиваясь в этой суровости, которой не
могло быть в ее сердце, и ласковые, тихие слова ее как будто звучат ка-
ким-то укором. Наконец я прямо спросила ее, что с ней и нет ли у ней че-
го мне сказать? На быстрый вопрос мой она немного смутилась, но тотчас
же, подняв на меня свои большие тихие глаза и смотря на меня с нежной
улыбкой, сказала:
- Ничего, Неточка; только знаешь что: когда ты меня так быстро спро-
сила, я немного смутилась. Это оттого, что ты спросила так скоро... уве-
ряю тебя. Но, слушай, - отвечай мне правду, дитя мое: есть что-нибудь у
тебя на сердце такое, от чего бы ты так не смутилась, если б тебя о том
спросили так же быстро и неожиданно?
- Нет, - отвечала я, посмотрев на нее ясными глазами.
- Ну, вот и хорошо! Если б ты знала, друг мой, как я тебе благодарна
за этот прекрасный ответ. Не то чтоб я тебя могла подозревать в чем-ни-
будь дурном, - никогда! Я не прощу себе и мысли об этом. Но слушай: взя-
ла я тебя дитятей, а теперь тебе семнадцать лет. Ты видела сама: я
больная, я сама как ребенок, за мной еще нужно ухаживать. Я не могла за-
менить тебе вполне родную мать, несмотря на то что любви к тебе слишком
достало бы на то в моем сердце. Если ж теперь меня так мучит забота, то,
разумеется, не ты виновата, а я. Прости ж мне и за вопрос и за то, что
я, может быть, невольно не исполнила всех моих обещаний, которые дала
тебе и батюшке, когда взяла тебя из его дома. Меня это очень беспокоит и
часто беспокоило, друг мой.
Я обняла ее и заплакала.
- О, благодарю, благодарю вас за все! - сказала я, обливая ее руки
слезами. - Не говорите мне так, не разрывайте моего сердца. Вы были мне
больше чем мать; да благословит вас бог за все, что вы сделали оба, вы и
князь, мне, бедной, оставленной! Бедная моя, родная моя!
- Полно, Неточка, полно! Обними меня лучше; так, крепче, крепче! Зна-
ешь что? Бог знает отчего мне кажется, что ты в последний раз меня обни-
маешь.
- Нет, нет, - говорила я, разрыдавшись, как ребенок, - нет, этого не
будет! Вы будете счастливы!.. Еще впереди много дней. Верьте, мы будем
счастливы.
- Спасибо тебе, спасибо, что ты так любишь меня. Теперь около меня
мало людей; меня все оставили!
- Кто же оставили? кто они?
- Прежде были и другие кругом меня; ты не знаешь, Неточка. Они меня
все оставили, все ушли, точно призраки были. А я их так ждала, всю жизнь
ждала; бог с ними! Смотри, Неточка: видишь, какая глубокая осень; скоро
пойдет снег: с первым снегом я и умру, - да; но я и не тужу. Прощайте!
Лицо ее было бледно и худо; на каждой щеке горело зловещее, кровавое
пятно; губы ее дрожали и запеклись от внутреннего жара.
Она подошла к фортепьяно и взяла несколько аккордов; в это мгновение
с треском лопнула струна и заныла в длинном дребезжащем звуке...
- Слышишь, Неточка, слышишь? - сказала она вдруг каким-то вдохновен-
ным голосом, указывая на фортепьяно. - Эту струну слишком, слишком натя-
нули: она не вынесла и умерла. Слышишь, как жалобно умирает звук!
Она говорила с трудом. Глухая душевная боль отразилась на лице ее, и
глаза ее наполнились слезами.
- Ну, полно об этом, Неточка, друг мой; довольно; приведи детей.
Я привела их. Она как будто отдохнула, на них глядя, и через час от-
пустила их.
- Когда я умру, ты не оставишь их, Аннета? Да? - сказала она мне ше-
потом, как будто боясь
могло быть в ее сердце, и ласковые, тихие слова ее как будто звучат ка-
ким-то укором. Наконец я прямо спросила ее, что с ней и нет ли у ней че-
го мне сказать? На быстрый вопрос мой она немного смутилась, но тотчас
же, подняв на меня свои большие тихие глаза и смотря на меня с нежной
улыбкой, сказала:
- Ничего, Неточка; только знаешь что: когда ты меня так быстро спро-
сила, я немного смутилась. Это оттого, что ты спросила так скоро... уве-
ряю тебя. Но, слушай, - отвечай мне правду, дитя мое: есть что-нибудь у
тебя на сердце такое, от чего бы ты так не смутилась, если б тебя о том
спросили так же быстро и неожиданно?
- Нет, - отвечала я, посмотрев на нее ясными глазами.
- Ну, вот и хорошо! Если б ты знала, друг мой, как я тебе благодарна
за этот прекрасный ответ. Не то чтоб я тебя могла подозревать в чем-ни-
будь дурном, - никогда! Я не прощу себе и мысли об этом. Но слушай: взя-
ла я тебя дитятей, а теперь тебе семнадцать лет. Ты видела сама: я
больная, я сама как ребенок, за мной еще нужно ухаживать. Я не могла за-
менить тебе вполне родную мать, несмотря на то что любви к тебе слишком
достало бы на то в моем сердце. Если ж теперь меня так мучит забота, то,
разумеется, не ты виновата, а я. Прости ж мне и за вопрос и за то, что
я, может быть, невольно не исполнила всех моих обещаний, которые дала
тебе и батюшке, когда взяла тебя из его дома. Меня это очень беспокоит и
часто беспокоило, друг мой.
Я обняла ее и заплакала.
- О, благодарю, благодарю вас за все! - сказала я, обливая ее руки
слезами. - Не говорите мне так, не разрывайте моего сердца. Вы были мне
больше чем мать; да благословит вас бог за все, что вы сделали оба, вы и
князь, мне, бедной, оставленной! Бедная моя, родная моя!
- Полно, Неточка, полно! Обними меня лучше; так, крепче, крепче! Зна-
ешь что? Бог знает отчего мне кажется, что ты в последний раз меня обни-
маешь.
- Нет, нет, - говорила я, разрыдавшись, как ребенок, - нет, этого не
будет! Вы будете счастливы!.. Еще впереди много дней. Верьте, мы будем
счастливы.
- Спасибо тебе, спасибо, что ты так любишь меня. Теперь около меня
мало людей; меня все оставили!
- Кто же оставили? кто они?
- Прежде были и другие кругом меня; ты не знаешь, Неточка. Они меня
все оставили, все ушли, точно призраки были. А я их так ждала, всю жизнь
ждала; бог с ними! Смотри, Неточка: видишь, какая глубокая осень; скоро
пойдет снег: с первым снегом я и умру, - да; но я и не тужу. Прощайте!
Лицо ее было бледно и худо; на каждой щеке горело зловещее, кровавое
пятно; губы ее дрожали и запеклись от внутреннего жара.
Она подошла к фортепьяно и взяла несколько аккордов; в это мгновение
с треском лопнула струна и заныла в длинном дребезжащем звуке...
- Слышишь, Неточка, слышишь? - сказала она вдруг каким-то вдохновен-
ным голосом, указывая на фортепьяно. - Эту струну слишком, слишком натя-
нули: она не вынесла и умерла. Слышишь, как жалобно умирает звук!
Она говорила с трудом. Глухая душевная боль отразилась на лице ее, и
глаза ее наполнились слезами.
- Ну, полно об этом, Неточка, друг мой; довольно; приведи детей.
Я привела их. Она как будто отдохнула, на них глядя, и через час от-
пустила их.
- Когда я умру, ты не оставишь их, Аннета? Да? - сказала она мне ше-
потом, как будто боясь