нашел на меня. Ее ли заму-
ченному сердцу воскреснуть для надежды? Я бы одним ударом убила ее!
Вот что случилось: я уже была за две комнаты до ее кабинета, когда из
боковых дверей вышел Петр Александрович и, не заметив меня, пошел передо
мною. Он тоже шел к ней. Я остановилась как вкопанная; он был последний
человек, которого я бы должна была встретить в такую минуту. Я было хо-
тела уйти, но любопытство внезапно приковало меня к месту.
Он на минуту остановился перед зеркалом, поправил волосы, и, к вели-
чайшему изумлению, я вдруг услышала, что он напевает какую-то песню. Ми-
гом одно темное, далекое воспоминание детства моего воскресло в моей па-
мяти. Чтоб понятно было то странное ощущение, которое я почувствовала в
эту минуту, я расскажу это воспоминание. Еще в первый год моего в этом
доме пребывания меня глубоко поразил один случай, только теперь озарив-
ший мое сознание, потому что только теперь, только в эту минуту осмысли-
ла я начало своей необъяснимой антипатии к этому человеку ! Я упоминала
уже, что еще в то время мне всегда было при нем тяжело. Я уже говорила,
какое тоскливое впечатление производил на меня его нахмуренный, озабо-
ченный вид, выражение лица, нередко грустное и убитое; как тяжело было
мне после тех часов, которые проводили мы вместе за чайным столиком
Александры Михайловны, и, наконец, какая мучительная тоска надрывала
сердце мое, когда мне приходилось быть раза два или три чуть не свиде-
тельницей тех угрюмых, темных сцен, о которых я уже упоминала вначале.
Случилось, что тогда я встретилась с ним, так же как и теперь, в этой же
комнате, в этот же час, когда он, так же как и я, шел к Александре Ми-
хайловне. Я чувствовала чисто детскую робость, встречаясь с ним одна, и
потому притаилась в углу как виноватая, моля судьбу, чтоб он меня не за-
метил. Точно так же, как теперь, он остановился перед зеркалом, и я
вздрогнула от какого-то неопределенного, недетского чувства. Мне показа-
лось, что он как будто переделывает свое лицо. По крайней мере я видела
ясно улыбку на лице его перед тем, как он подходил к зеркалу; я видела
смех, чего прежде никогда от него не видала, потому что (помню, это все-
го более поразило меня) он никогда не смеялся перед Александрой Михай-
ловной. Вдруг, едва только он успел взглянуть в зеркало, лицо его совсем
изменилось. Улыбка исчезла как по приказу, и на место ее какое-то
горькое чувство, как будто невольно, через силу пробивавшееся из сердца,
чувство, которого не в человеческих силах было скрыть, несмотря ни на
какое великодушное усилие, искривило его губы, какая-то судорожная боль
нагнала морщины на лоб его и сдавила ему брови. Взгляд мрачно спрятался
под очки, - словом, он в один миг, как будто по команде, стал совсем
другим человеком. Помню, что я, ребенок, задрожала от страха, от боязни
понять то, что я видела, и с тех пор тяжелое, неприятное впечатление
безвыходно заключилось в сердце моем. Посмотревшись с минуту в зеркало,
он понурил голову, сгорбился, как обыкновенно являлся перед Александрой
Михайловной, и на цыпочках пошел в ее кабинет. Вот это-то воспоминание
поразило меня.
И тогда, как и теперь, он думал, что он один, и остановился перед
этим же зеркалом. Как и тогда,я с враждебным, неприятным чувством очути-
лась с ним вместе. Но когда я услышала это пенье (пенье от него, от ко-
торого так невозможно было ожидать чего-нибудь подобного), ко
ченному сердцу воскреснуть для надежды? Я бы одним ударом убила ее!
Вот что случилось: я уже была за две комнаты до ее кабинета, когда из
боковых дверей вышел Петр Александрович и, не заметив меня, пошел передо
мною. Он тоже шел к ней. Я остановилась как вкопанная; он был последний
человек, которого я бы должна была встретить в такую минуту. Я было хо-
тела уйти, но любопытство внезапно приковало меня к месту.
Он на минуту остановился перед зеркалом, поправил волосы, и, к вели-
чайшему изумлению, я вдруг услышала, что он напевает какую-то песню. Ми-
гом одно темное, далекое воспоминание детства моего воскресло в моей па-
мяти. Чтоб понятно было то странное ощущение, которое я почувствовала в
эту минуту, я расскажу это воспоминание. Еще в первый год моего в этом
доме пребывания меня глубоко поразил один случай, только теперь озарив-
ший мое сознание, потому что только теперь, только в эту минуту осмысли-
ла я начало своей необъяснимой антипатии к этому человеку ! Я упоминала
уже, что еще в то время мне всегда было при нем тяжело. Я уже говорила,
какое тоскливое впечатление производил на меня его нахмуренный, озабо-
ченный вид, выражение лица, нередко грустное и убитое; как тяжело было
мне после тех часов, которые проводили мы вместе за чайным столиком
Александры Михайловны, и, наконец, какая мучительная тоска надрывала
сердце мое, когда мне приходилось быть раза два или три чуть не свиде-
тельницей тех угрюмых, темных сцен, о которых я уже упоминала вначале.
Случилось, что тогда я встретилась с ним, так же как и теперь, в этой же
комнате, в этот же час, когда он, так же как и я, шел к Александре Ми-
хайловне. Я чувствовала чисто детскую робость, встречаясь с ним одна, и
потому притаилась в углу как виноватая, моля судьбу, чтоб он меня не за-
метил. Точно так же, как теперь, он остановился перед зеркалом, и я
вздрогнула от какого-то неопределенного, недетского чувства. Мне показа-
лось, что он как будто переделывает свое лицо. По крайней мере я видела
ясно улыбку на лице его перед тем, как он подходил к зеркалу; я видела
смех, чего прежде никогда от него не видала, потому что (помню, это все-
го более поразило меня) он никогда не смеялся перед Александрой Михай-
ловной. Вдруг, едва только он успел взглянуть в зеркало, лицо его совсем
изменилось. Улыбка исчезла как по приказу, и на место ее какое-то
горькое чувство, как будто невольно, через силу пробивавшееся из сердца,
чувство, которого не в человеческих силах было скрыть, несмотря ни на
какое великодушное усилие, искривило его губы, какая-то судорожная боль
нагнала морщины на лоб его и сдавила ему брови. Взгляд мрачно спрятался
под очки, - словом, он в один миг, как будто по команде, стал совсем
другим человеком. Помню, что я, ребенок, задрожала от страха, от боязни
понять то, что я видела, и с тех пор тяжелое, неприятное впечатление
безвыходно заключилось в сердце моем. Посмотревшись с минуту в зеркало,
он понурил голову, сгорбился, как обыкновенно являлся перед Александрой
Михайловной, и на цыпочках пошел в ее кабинет. Вот это-то воспоминание
поразило меня.
И тогда, как и теперь, он думал, что он один, и остановился перед
этим же зеркалом. Как и тогда,я с враждебным, неприятным чувством очути-
лась с ним вместе. Но когда я услышала это пенье (пенье от него, от ко-
торого так невозможно было ожидать чего-нибудь подобного), ко