го разъяснить как можно скорее.
Помещик, немедленно отправившись к графу, тотчас же познакомился с
французом и объяснил всю историю моего отчима, прибавив, что он не по-
дозревал в Ефимове такого огромного таланта, что Ефимов был у него, нап-
ротив, очень плохим кларнетистом и что он только в первый раз слышит,
будто оставивший его музыкант - скрипач. Он прибавил еще, что Ефимов че-
ловек вольный, пользовался полною свободою и всегда, во всякое время,
мог бы оставить его, если б действительно был притеснен. Француз был в
удивлении. Позвали Ефимова, и его едва можно было узнать: он вел себя
заносчиво, отвечал с насмешкою и настаивал в справедливости того, что
успел наговорить французу. Все это до крайности раздражило графа, кото-
рый прямо сказал моему отчиму, что он негодяй, клеветник и достоин само-
го постыдного наказания.
- Не беспокойтесь, ваше сиятельство, я уже довольно с вами знаком и
знаю вас хорошо, - отвечал мой отчим, - по вашей милости, я едва ушел от
уголовного наказания. Знаю, по чьему наущенью Алексей Никифорыч, ваш
бывший музыкант, донес на меня.
Граф был вне себя от гнева, услышав такое ужасное обвинение. Он едва
мог совладеть с собою; но случившийся в зале чиновник, который заехал к
графу по делу, объявил, что он не может оставить всего этого без пос-
ледствий, что обидная грубость Ефимова заключает в себе злое, несправед-
ливое обвинение, клевету и он покорнейше просит позволить арестовать его
сейчас же, в графском доме. Француз изъявил полное негодование и сказал,
что не понимает такой черной неблагодарности. Тогда мой отчим ответил с
запальчивостью, что лучше наказание, суд и хоть опять уголовное
следствие, чем то житье, которое он испытал до сих пор, состоя в поме-
щичьем оркестре и не имея средств оставить его раньше, за своею крайнею
бедностью, и с этими словами вышел из залы вместе с арестовавшими его.
Его заперли в отдаленную комнату дома и пригрозили, что завтра же отпра-
вят его в город.
Около полуночи отворилась дверь в комнату арестанта. Вошел помещик.
Он был в халате, в туфлях и держал в руках зажженный фонарь. Казалось,
он не мог заснуть, и мучительная забота заставила его в такой час оста-
вить постель. Ефимов не спал и с изумлением взглянул на вошедшего. Тот
поставил фонарь и в глубоком волнении сел против него на стул.
- Егор, - сказал он ему, - за что ты так обидел меня?
Ефимов не отвечал. Помещик повторил свой вопрос, и какое-то глубокое
чувство, какая-то странная тоска звучала в словах его.
- А бог знает, за что я так обидел вас, сударь! - отвечал наконец мой
отчим, махнув рукою, - знать, бес попутал меня! И сам не знаю, кто меня
на все это наталкивает! Ну, не житье мне у вас, не житье... Сам дьявол
привязался ко мне!
- Егор! - начал снова помещик, - воротись ко мне; я все позабуду, все
тебе прощу. Слушай: ты будешь первым из моих музыкантов; я положу тебе
не в пример другим жалованье...
- Нет, сударь, нет, и не говорите: не жилец я у вас! Я вам говорю,
что дьявол ко мне навязался. Я у вас дом зажгу, коли останусь; на меня
находит, и такая тоска подчас, что лучше бы мне на свет не родиться! Те-
перь я и за себя отвечать не могу: уж вы лучше, сударь, оставьте меня.
Это все с тех пор, как тот дьявол побратался со мною...
- Кто? - спросил помещик.
- А вот, что издох как собака, от которой свет отступился, итальянец.
Помещик, немедленно отправившись к графу, тотчас же познакомился с
французом и объяснил всю историю моего отчима, прибавив, что он не по-
дозревал в Ефимове такого огромного таланта, что Ефимов был у него, нап-
ротив, очень плохим кларнетистом и что он только в первый раз слышит,
будто оставивший его музыкант - скрипач. Он прибавил еще, что Ефимов че-
ловек вольный, пользовался полною свободою и всегда, во всякое время,
мог бы оставить его, если б действительно был притеснен. Француз был в
удивлении. Позвали Ефимова, и его едва можно было узнать: он вел себя
заносчиво, отвечал с насмешкою и настаивал в справедливости того, что
успел наговорить французу. Все это до крайности раздражило графа, кото-
рый прямо сказал моему отчиму, что он негодяй, клеветник и достоин само-
го постыдного наказания.
- Не беспокойтесь, ваше сиятельство, я уже довольно с вами знаком и
знаю вас хорошо, - отвечал мой отчим, - по вашей милости, я едва ушел от
уголовного наказания. Знаю, по чьему наущенью Алексей Никифорыч, ваш
бывший музыкант, донес на меня.
Граф был вне себя от гнева, услышав такое ужасное обвинение. Он едва
мог совладеть с собою; но случившийся в зале чиновник, который заехал к
графу по делу, объявил, что он не может оставить всего этого без пос-
ледствий, что обидная грубость Ефимова заключает в себе злое, несправед-
ливое обвинение, клевету и он покорнейше просит позволить арестовать его
сейчас же, в графском доме. Француз изъявил полное негодование и сказал,
что не понимает такой черной неблагодарности. Тогда мой отчим ответил с
запальчивостью, что лучше наказание, суд и хоть опять уголовное
следствие, чем то житье, которое он испытал до сих пор, состоя в поме-
щичьем оркестре и не имея средств оставить его раньше, за своею крайнею
бедностью, и с этими словами вышел из залы вместе с арестовавшими его.
Его заперли в отдаленную комнату дома и пригрозили, что завтра же отпра-
вят его в город.
Около полуночи отворилась дверь в комнату арестанта. Вошел помещик.
Он был в халате, в туфлях и держал в руках зажженный фонарь. Казалось,
он не мог заснуть, и мучительная забота заставила его в такой час оста-
вить постель. Ефимов не спал и с изумлением взглянул на вошедшего. Тот
поставил фонарь и в глубоком волнении сел против него на стул.
- Егор, - сказал он ему, - за что ты так обидел меня?
Ефимов не отвечал. Помещик повторил свой вопрос, и какое-то глубокое
чувство, какая-то странная тоска звучала в словах его.
- А бог знает, за что я так обидел вас, сударь! - отвечал наконец мой
отчим, махнув рукою, - знать, бес попутал меня! И сам не знаю, кто меня
на все это наталкивает! Ну, не житье мне у вас, не житье... Сам дьявол
привязался ко мне!
- Егор! - начал снова помещик, - воротись ко мне; я все позабуду, все
тебе прощу. Слушай: ты будешь первым из моих музыкантов; я положу тебе
не в пример другим жалованье...
- Нет, сударь, нет, и не говорите: не жилец я у вас! Я вам говорю,
что дьявол ко мне навязался. Я у вас дом зажгу, коли останусь; на меня
находит, и такая тоска подчас, что лучше бы мне на свет не родиться! Те-
перь я и за себя отвечать не могу: уж вы лучше, сударь, оставьте меня.
Это все с тех пор, как тот дьявол побратался со мною...
- Кто? - спросил помещик.
- А вот, что издох как собака, от которой свет отступился, итальянец.