гда. Неудачи мои оскорбляли меня до боли, и я готова
была плакать от каждого скорого слова Кати, от каждого недоверчивого
взгляда ее. Но горе мое усиливалось не по дням, а по часам, потому что с
Катей всякое дело шло очень быстро. Через несколько дней я заметила, что
она совсем невзлюбила меня и даже начинала чувствовать ко мне отвраще-
ние. Все в этой девочке делалось скоро, резко, - иной бы сказал - грубо,
если б в этих быстрых как молния движениях характера прямого, наив-
но-откровенного не было истинной, благородной грации. Началось тем, что
она почувствовала ко мне сначала сомнение, а потом даже презрение, ка-
жется, сначала за то, что я решительно не умела играть ни в какую игру.
Княжна любила резвиться, бегать, была сильна, жива, ловка; я - совершен-
но напротив. Я была слаба еще от болезни, тиха, задумчива; игра не весе-
лила меня; одним словом, во мне решительно недоставало способностей пон-
равиться Кате. Кроме того, я не могла вынести, когда мною чем-нибудь не-
довольны: тотчас же становилась грустна, упадала духом, так что уж и сил
недоставало загладить свою ошибку и переделать в свою пользу невыгодное
обо мне впечатление, - одним словом, погибала вполне. Этого Катя никак
не могла понять. Сначала она даже пугалась меня, рассматривала меня с
удивлением, по своему обыкновению, после того как, бывало, целый час
бьется со мной, показывая, как играют в воланы, и не добьется толку. А
так как я тотчас же становилась грустна, так что слезы готовы были хлы-
нуть из глаз моих, то она, подумав надо мной раза три и не добившись
толку ни от меня, ни от размышлений своих, бросала меня наконец совер-
шенно и начинала играть одна, уж более не приглашая меня, даже не говоря
со мной в целые дни ни слова. Это меня так поражало, что я едва выносила
ее пренебрежение. Новое одиночество стало для меня чуть ли не тяжеле
прежнего, и я опять начала грустить, задумываться, и опять черные мысли
облегли мое сердце.
Мадам Леотар, надзиравшая за нами, заметила наконец эту перемену в
наших сношениях. И так как прежде всего я бросилась ей на глаза и мое
вынужденное одиночество поразило ее, то она и обратилась прямо к княжне,
журя ее за то, что она не умеет обходиться со мною. Княжна нахмурила
бровки, вскинула плечиками и объявила, что ей со мной нечего делать, что
я не умею играть, что я о чем-то все думаю и что лучше она подождет бра-
та Сашу, который приедет из Москвы, и тогда им обоим будет гораздо весе-
лее.
Но мадам Леотар не удовольствовалась таким ответом и заметила ей, что
она меня оставляет одну, тогда как я еще больна, что я не могу быть та-
кой же веселой и резвой, как Катя, что это, впрочем, и лучше, потому что
Катя слишком резва, что она то-то сделала, это-то сделала, что третьего
дня ее чуть было бульдог не заел, - одним словом, мадам Леотар побранила
ее не жалея; кончила же тем, что послала ее ко мне с приказанием поми-
риться немедленно.
Катя слушала мадам Леотар с большим вниманием, как будто действи-
тельно поняла что-то новое и справедливое в резонах ее. Бросив обруч,
который она гоняла по зале, она подошла ко мне и, серьезно посмотрев на
меня, спросила с удивлением:
- Вы разве хотите играть?
- Нет, - отвечала я, испугавшись за себя и за Катю, когда ее бранила
мадам Леотар.
- Чего ж вы хотите?
- Я посижу; мне тяжело бегать; а только вы не сердитесь на меня, Ка-
тя, потому что я вас о
была плакать от каждого скорого слова Кати, от каждого недоверчивого
взгляда ее. Но горе мое усиливалось не по дням, а по часам, потому что с
Катей всякое дело шло очень быстро. Через несколько дней я заметила, что
она совсем невзлюбила меня и даже начинала чувствовать ко мне отвраще-
ние. Все в этой девочке делалось скоро, резко, - иной бы сказал - грубо,
если б в этих быстрых как молния движениях характера прямого, наив-
но-откровенного не было истинной, благородной грации. Началось тем, что
она почувствовала ко мне сначала сомнение, а потом даже презрение, ка-
жется, сначала за то, что я решительно не умела играть ни в какую игру.
Княжна любила резвиться, бегать, была сильна, жива, ловка; я - совершен-
но напротив. Я была слаба еще от болезни, тиха, задумчива; игра не весе-
лила меня; одним словом, во мне решительно недоставало способностей пон-
равиться Кате. Кроме того, я не могла вынести, когда мною чем-нибудь не-
довольны: тотчас же становилась грустна, упадала духом, так что уж и сил
недоставало загладить свою ошибку и переделать в свою пользу невыгодное
обо мне впечатление, - одним словом, погибала вполне. Этого Катя никак
не могла понять. Сначала она даже пугалась меня, рассматривала меня с
удивлением, по своему обыкновению, после того как, бывало, целый час
бьется со мной, показывая, как играют в воланы, и не добьется толку. А
так как я тотчас же становилась грустна, так что слезы готовы были хлы-
нуть из глаз моих, то она, подумав надо мной раза три и не добившись
толку ни от меня, ни от размышлений своих, бросала меня наконец совер-
шенно и начинала играть одна, уж более не приглашая меня, даже не говоря
со мной в целые дни ни слова. Это меня так поражало, что я едва выносила
ее пренебрежение. Новое одиночество стало для меня чуть ли не тяжеле
прежнего, и я опять начала грустить, задумываться, и опять черные мысли
облегли мое сердце.
Мадам Леотар, надзиравшая за нами, заметила наконец эту перемену в
наших сношениях. И так как прежде всего я бросилась ей на глаза и мое
вынужденное одиночество поразило ее, то она и обратилась прямо к княжне,
журя ее за то, что она не умеет обходиться со мною. Княжна нахмурила
бровки, вскинула плечиками и объявила, что ей со мной нечего делать, что
я не умею играть, что я о чем-то все думаю и что лучше она подождет бра-
та Сашу, который приедет из Москвы, и тогда им обоим будет гораздо весе-
лее.
Но мадам Леотар не удовольствовалась таким ответом и заметила ей, что
она меня оставляет одну, тогда как я еще больна, что я не могу быть та-
кой же веселой и резвой, как Катя, что это, впрочем, и лучше, потому что
Катя слишком резва, что она то-то сделала, это-то сделала, что третьего
дня ее чуть было бульдог не заел, - одним словом, мадам Леотар побранила
ее не жалея; кончила же тем, что послала ее ко мне с приказанием поми-
риться немедленно.
Катя слушала мадам Леотар с большим вниманием, как будто действи-
тельно поняла что-то новое и справедливое в резонах ее. Бросив обруч,
который она гоняла по зале, она подошла ко мне и, серьезно посмотрев на
меня, спросила с удивлением:
- Вы разве хотите играть?
- Нет, - отвечала я, испугавшись за себя и за Катю, когда ее бранила
мадам Леотар.
- Чего ж вы хотите?
- Я посижу; мне тяжело бегать; а только вы не сердитесь на меня, Ка-
тя, потому что я вас о