нать кого-то. Вдруг какое-то необыкновенное волнение обнаружилось в
зале. Я увидела на возвышении высокого худощавого старика. Его бледное
лицо улыбалось, он угловато сгибался и кланялся на все стороны; в руках
его была скрипка. Наступило глубокое молчание, как будто все эти люди
затаили дух. Все лица были устремлены на старика, все ожидало. Он взял
скрипку и дотронулся смычком до струн. Началась музыка, и я чувствовала,
как что-то вдруг сдавило мне сердце. В неистощимой тоске, затаив дыха-
ние, я вслушивалась в эти звуки: что-то знакомое раздавалось в ушах мо-
их, как будто я где-то слышала это; какое-то предчувствие жило в этих
звуках, предчувствие чего-то ужасного, страшного, что разрешалось и в
моем сердце. Наконец, скрипка зазвенела сильнее; быстрее и пронзительнее
раздавались звуки. Вот послышался как будто чей-то отчаянный вопль, жа-
лобный плач, как будто чья-то мольба вотще раздалась во всей этой толпе
и заныла, замолкла в отчаянии. Все знакомее и знакомее сказывалось
что-то моему сердцу. Но сердце отказывалось верить. Я стиснула зубы,
чтоб не застонать от боли, я уцепилась за занавесы, чтоб не упасть...
Порой я закрывала глаза и вдруг открывала их, ожидая, что это сон, что я
проснусь в какую-то страшную, мне знакомую минуту,и мне снилась та пос-
ледняя ночь, я слышала те же звуки. Открыв глаза, я хотела увериться,
жадно смотрела в толпу, - нет, это были другие люди, другие лица... Мне
показалось, что все, как и я, ожидали чего-то, все, как и я, мучились
глубокой тоской; казалось, что они все хотели крикнуть этим страшным
стонам и воплям, чтоб они замолчали, не терзали их душ, но вопли и стоны
лились все тоскливее, жалобнее, продолжительнее. Вдруг раздался послед-
ний, страшный, долгий крик, и все во мне потряслось... Сомненья нет! это
тот самый, тот крик! Я узнала его, я уже слышала его, он, так же как и
тогда,в ту ночь, пронзил мне душу. "Отец! отец! - пронеслось, как мол-
ния, в голове моей. - Он здесь, это он, он зовет меня, это его скрипка!"
Как будто стон вырвался из всей этой толпы,и страшные рукоплескания пот-
рясли залу. Отчаянный, пронзительный плач вырвался из груди моей. Я не
вытерпела более, откинула занавес и бросилась в залу.
- Папа, папа! это ты! где ты? - закричала я, почти не помня себя.
Не знаю, как добежала я до высокого старика: мне давали дорогу, расс-
тупались передо мной. Я бросилась к нему с мучительным криком; я думала,
что обнимаю отца... Вдруг увидела, что меня схватывают чьи-то длинные,
костлявые руки и подымают на воздух. Чьи-то черные глаза устремились на
меня и, казалось, хотели сжечь меня своим огнем. Я смотрела на старика:
"Нет! это был не отец; это его убийца!" - мелькнуло в уме моем. Какое-то
исступление овладело мной, и вдруг мне показалось, что надо мной раздал-
ся его хохот, что этот хохот отдался в зале дружным, всеобщим криком; я
лишилась чувств.
V
Это был второй и последний период моей болезни.
Вновь открыв глаза, я увидела склонившееся надо мною лицо ребенка,
девочки одних лет со мною, и первым движением моим было протянуть к ней
руки. С первого взгляда на нее, - каким-то счастьем, будто сладким пред-
чувствием наполнилась вся душа моя. Представьте себе идеально прелестное
личико, поражающую, сверкающую красоту, одну из таких, перед которыми
вдруг останавливаешься как пронзенный, в сладостном смущении, вздрогнув
от восторга, и которой благода
зале. Я увидела на возвышении высокого худощавого старика. Его бледное
лицо улыбалось, он угловато сгибался и кланялся на все стороны; в руках
его была скрипка. Наступило глубокое молчание, как будто все эти люди
затаили дух. Все лица были устремлены на старика, все ожидало. Он взял
скрипку и дотронулся смычком до струн. Началась музыка, и я чувствовала,
как что-то вдруг сдавило мне сердце. В неистощимой тоске, затаив дыха-
ние, я вслушивалась в эти звуки: что-то знакомое раздавалось в ушах мо-
их, как будто я где-то слышала это; какое-то предчувствие жило в этих
звуках, предчувствие чего-то ужасного, страшного, что разрешалось и в
моем сердце. Наконец, скрипка зазвенела сильнее; быстрее и пронзительнее
раздавались звуки. Вот послышался как будто чей-то отчаянный вопль, жа-
лобный плач, как будто чья-то мольба вотще раздалась во всей этой толпе
и заныла, замолкла в отчаянии. Все знакомее и знакомее сказывалось
что-то моему сердцу. Но сердце отказывалось верить. Я стиснула зубы,
чтоб не застонать от боли, я уцепилась за занавесы, чтоб не упасть...
Порой я закрывала глаза и вдруг открывала их, ожидая, что это сон, что я
проснусь в какую-то страшную, мне знакомую минуту,и мне снилась та пос-
ледняя ночь, я слышала те же звуки. Открыв глаза, я хотела увериться,
жадно смотрела в толпу, - нет, это были другие люди, другие лица... Мне
показалось, что все, как и я, ожидали чего-то, все, как и я, мучились
глубокой тоской; казалось, что они все хотели крикнуть этим страшным
стонам и воплям, чтоб они замолчали, не терзали их душ, но вопли и стоны
лились все тоскливее, жалобнее, продолжительнее. Вдруг раздался послед-
ний, страшный, долгий крик, и все во мне потряслось... Сомненья нет! это
тот самый, тот крик! Я узнала его, я уже слышала его, он, так же как и
тогда,в ту ночь, пронзил мне душу. "Отец! отец! - пронеслось, как мол-
ния, в голове моей. - Он здесь, это он, он зовет меня, это его скрипка!"
Как будто стон вырвался из всей этой толпы,и страшные рукоплескания пот-
рясли залу. Отчаянный, пронзительный плач вырвался из груди моей. Я не
вытерпела более, откинула занавес и бросилась в залу.
- Папа, папа! это ты! где ты? - закричала я, почти не помня себя.
Не знаю, как добежала я до высокого старика: мне давали дорогу, расс-
тупались передо мной. Я бросилась к нему с мучительным криком; я думала,
что обнимаю отца... Вдруг увидела, что меня схватывают чьи-то длинные,
костлявые руки и подымают на воздух. Чьи-то черные глаза устремились на
меня и, казалось, хотели сжечь меня своим огнем. Я смотрела на старика:
"Нет! это был не отец; это его убийца!" - мелькнуло в уме моем. Какое-то
исступление овладело мной, и вдруг мне показалось, что надо мной раздал-
ся его хохот, что этот хохот отдался в зале дружным, всеобщим криком; я
лишилась чувств.
V
Это был второй и последний период моей болезни.
Вновь открыв глаза, я увидела склонившееся надо мною лицо ребенка,
девочки одних лет со мною, и первым движением моим было протянуть к ней
руки. С первого взгляда на нее, - каким-то счастьем, будто сладким пред-
чувствием наполнилась вся душа моя. Представьте себе идеально прелестное
личико, поражающую, сверкающую красоту, одну из таких, перед которыми
вдруг останавливаешься как пронзенный, в сладостном смущении, вздрогнув
от восторга, и которой благода