целым часам
жадно следила за ними, всматривалась в лицо отца и все старалась дога-
даться, о чем он думает, что так занимает его. Потом меня поражала и пу-
гала матушка. Она все ходила, не уставая, взад и вперед по комнате по
целым часам, часто даже и ночью, во время бессонницы, которою мучилась,
ходила, что-то шепча про себя, как будто была одна в комнате, то разводя
руками, то скрестив их у себя на груди, то ломая их в какой-то страшной,
неистощимой тоске. Иногда слезы струились у ней по лицу, слезы, которых
она часто и сама, может быть, не понимала, потому что по временам впада-
ла в забытье. У ней была какая-то очень трудная болезнь, которою она со-
вершенно пренебрегала.
Я помню, что мне все тягостнее и тягостнее становилось мое одиночест-
во и молчание, которого я не смела прервать. Уже целый год жила я созна-
тельною жизнию, все думая, мечтая и мучась потихоньку неведомыми, неяс-
ными стремлениями, которые зарождались во мне. Я дичала, как будто в ле-
су. Наконец батюшка первым заметил меня, подозвал к себе и спросил, за-
чем я так пристально гляжу на него. Не помню, что я ему отвечала: помню,
что он об чем-то задумался и наконец сказал, поглядев на меня, что завт-
ра же принесет азбуку и начнет учить меня читать. Я с нетерпением ожида-
ла этой азбуки и промечтала всю ночь, неясно понимая, что такое эта аз-
бука. Наконец, на другой день, отец действительно начал учить меня. По-
няв с двух слов, чего от меня требовали, я выучила скоро и быстро, ибо
знала, что этим угожу ему. Это было самое счастливое время моей тогдаш-
ней жизни. Когда он хвалил меня за понятливость, гладил по голове и це-
ловал, я тотчас же начинала плакать от восторга. Мало-помалу отец полю-
бил меня; я уже осмеливалась заговаривать с ним, и часто мы говорили с
ним целые часы, не уставая, хотя я иногда не понимала ни слова из того,
что он мне говорил. Но я как-то боялась его, боялась, чтоб он не поду-
мал, что мне с ним скучно, и потому всеми силами старалась показать ему,
что все понимаю. Сидеть со мною по вечерам обратилось у него наконец в
привычку. Как только начинало смеркаться и он возвращался домой, я тот-
час же подходила к нему с азбукой. Он сажал меня против себя на скамейку
и после урока начинал читать какую-то книжку. Я ничего не понимала, но
хохотала без умолку, думая доставить ему этим большое удовольствие.
Действительно, я занимала его и ему было весело смотреть на мой смех. В
это же время он однажды после урока начал мне рассказывать сказку. Это
была первая сказка, которую мне пришлось слышать. Я сидела как зачаро-
ванная, горела в нетерпении, следя за рассказом, переносилась в какой-то
рай, слушая его, и к концу рассказа была в полном восторге. Не то чтоб
так действовала на меня сказка, - нет, но я все брала за истину, тут же
давала волю своей богатой фантазии и тотчас же смешивала с вымыслом
действительность. Тотчас являлся в воображении моем и дом с красными за-
навесами; тут же, неизвестно каким образом, являлся как действующее лицо
и отец, который сам же мне рассказывал эту сказку, и матушка, мешавшая
нам обоим идти неизвестно куда, наконец, - или, лучше сказать, прежде
всего - я, с своими чудными мечтами, с своей фантастической головой,
полной дикими, невозможными призраками, - все это до того перемешалось в
уме моем, что вскоре составило самый безобразный хаос, и я некоторое
время потеряла всякий такт, всякое чутье настоящего, д
жадно следила за ними, всматривалась в лицо отца и все старалась дога-
даться, о чем он думает, что так занимает его. Потом меня поражала и пу-
гала матушка. Она все ходила, не уставая, взад и вперед по комнате по
целым часам, часто даже и ночью, во время бессонницы, которою мучилась,
ходила, что-то шепча про себя, как будто была одна в комнате, то разводя
руками, то скрестив их у себя на груди, то ломая их в какой-то страшной,
неистощимой тоске. Иногда слезы струились у ней по лицу, слезы, которых
она часто и сама, может быть, не понимала, потому что по временам впада-
ла в забытье. У ней была какая-то очень трудная болезнь, которою она со-
вершенно пренебрегала.
Я помню, что мне все тягостнее и тягостнее становилось мое одиночест-
во и молчание, которого я не смела прервать. Уже целый год жила я созна-
тельною жизнию, все думая, мечтая и мучась потихоньку неведомыми, неяс-
ными стремлениями, которые зарождались во мне. Я дичала, как будто в ле-
су. Наконец батюшка первым заметил меня, подозвал к себе и спросил, за-
чем я так пристально гляжу на него. Не помню, что я ему отвечала: помню,
что он об чем-то задумался и наконец сказал, поглядев на меня, что завт-
ра же принесет азбуку и начнет учить меня читать. Я с нетерпением ожида-
ла этой азбуки и промечтала всю ночь, неясно понимая, что такое эта аз-
бука. Наконец, на другой день, отец действительно начал учить меня. По-
няв с двух слов, чего от меня требовали, я выучила скоро и быстро, ибо
знала, что этим угожу ему. Это было самое счастливое время моей тогдаш-
ней жизни. Когда он хвалил меня за понятливость, гладил по голове и це-
ловал, я тотчас же начинала плакать от восторга. Мало-помалу отец полю-
бил меня; я уже осмеливалась заговаривать с ним, и часто мы говорили с
ним целые часы, не уставая, хотя я иногда не понимала ни слова из того,
что он мне говорил. Но я как-то боялась его, боялась, чтоб он не поду-
мал, что мне с ним скучно, и потому всеми силами старалась показать ему,
что все понимаю. Сидеть со мною по вечерам обратилось у него наконец в
привычку. Как только начинало смеркаться и он возвращался домой, я тот-
час же подходила к нему с азбукой. Он сажал меня против себя на скамейку
и после урока начинал читать какую-то книжку. Я ничего не понимала, но
хохотала без умолку, думая доставить ему этим большое удовольствие.
Действительно, я занимала его и ему было весело смотреть на мой смех. В
это же время он однажды после урока начал мне рассказывать сказку. Это
была первая сказка, которую мне пришлось слышать. Я сидела как зачаро-
ванная, горела в нетерпении, следя за рассказом, переносилась в какой-то
рай, слушая его, и к концу рассказа была в полном восторге. Не то чтоб
так действовала на меня сказка, - нет, но я все брала за истину, тут же
давала волю своей богатой фантазии и тотчас же смешивала с вымыслом
действительность. Тотчас являлся в воображении моем и дом с красными за-
навесами; тут же, неизвестно каким образом, являлся как действующее лицо
и отец, который сам же мне рассказывал эту сказку, и матушка, мешавшая
нам обоим идти неизвестно куда, наконец, - или, лучше сказать, прежде
всего - я, с своими чудными мечтами, с своей фантастической головой,
полной дикими, невозможными призраками, - все это до того перемешалось в
уме моем, что вскоре составило самый безобразный хаос, и я некоторое
время потеряла всякий такт, всякое чутье настоящего, д