ущение и сомнение западали в мою душу. Уже и
тогда совесть восставала во мне, и часто, с мучением и страданием, я
чувствовала несправедливость свою к матушке. Но мы как-то чуждались друг
друга, и не помню, чтоб я хоть раз приласкалась к ней. Теперь часто са-
мые ничтожные воспоминания язвят и потрясают мою душу. Раз, помню (ко-
нечно, что я расскажу теперь, ничтожно мелочно, грубо, но именно такие
воспоминания как-то особенно терзают меня и мучительнее всего напечатле-
лись в моей памяти), - раз, в один вечер, когда отца не было дома, ма-
тушка стала посылать меня в лавочку купить ей чаю и сахару. Но она все
раздумывала и все не решалась и вслух считала медные деньги, - жалкую
сумму, которою могла располагать. Она считала, а думаю, с полчаса и все
не могла окончить расчетов. К тому же в иные минуты, вероятно от горя,
она впадала в какое-то бессмыслие. Как теперь помню, она все что-то при-
говаривала, считая, тихо, размеренно, как будто роняя слова ненарочно;
губы и щеки ее были бледны, руки всегда дрожали, и она всегда качала го-
ловою, когда рассуждала наедине.
- Нет, не нужно, - сказала она, поглядев на меня, - я лучше спать ля-
гу. А? хочешь ты спать, Неточка?
Я молчала; тут она приподняла мою голову и посмотрела на меня так ти-
хо, так ласково, лицо ее прояснело и озарилось такою материнскою улыб-
кой, что все сердце заныло во мне и крепко забилось. К тому же она меня
назвала Неточкой, что значило, что в эту минуту она особенно любит меня.
Это название она изобрела сама, любовно переделав мое имя, Анна, в
уменьшительное Неточка, и когда она называла меня так, то значило, что
ей хотелось приласкать меня. Я была тронута; мне хотелось обнять ее,
прижаться к ней и заплакать с нею вместе. Она, бедная, долго гладила ме-
ня потом по голове, - может быть, уже машинально и позабыв, что ласкает
меня, и все приговаривала: "Дитя мое, Аннета, Неточка!" Слезы рвались из
глаз моих, но я крепилась и удерживалась. Я как-то упорствовала, не вы-
казывая перед ней моего чувства, хотя сама мучилась. Да, это не могло
быть естественным ожесточением во мне. Она не могла так возбудить меня
против себя единственно только строгостью своею со мною. Нет! меня ис-
портила фантастическая, исключительная любовь моя к отцу. Иногда я про-
сыпалась по ночам, в углу, на своей коротенькой подстилке, под холодным
одеялом, и мне всегда становилось чего-то страшно. Впросонках я вспоми-
нала о том, как еще недавно, когда я была поменьше, спала вместе с ма-
тушкой и меньше боялась проснуться ночью: стоило только прижаться к ней,
зажмурить глаза и крепче обнять ее - и тотчас, бывало, заснешь. Я все
еще чувствовала, что как-то не могла не любить ее потихоньку. Я заметила
потом, что и многие дети часто бывают уродливо бесчувственны и если по-
любят кого, то любят исключительно. Так было и со мною.
Иногда в нашем углу наступала мертвая тишина на целые недели. Отец и
мать уставали ссориться, и я жила между ними по-прежнему, все молча, все
думая, все тоскуя и все чего-то добиваясь в мечтах моих. Приглядываясь к
ним обоим, я поняла вполне их взаимные отношения друг к другу: я поняла
эту глухую, вечную вражду их, поняла все это горе и весь этот чад беспо-
рядочной жизни, которая угнездилась в нашем углу, - конечно, поняла без
причин и следствий, поняла настолько, насколько понять могла. Бывало, в
длинные зимние вечера, забившись куда-нибудь в угол, я по
тогда совесть восставала во мне, и часто, с мучением и страданием, я
чувствовала несправедливость свою к матушке. Но мы как-то чуждались друг
друга, и не помню, чтоб я хоть раз приласкалась к ней. Теперь часто са-
мые ничтожные воспоминания язвят и потрясают мою душу. Раз, помню (ко-
нечно, что я расскажу теперь, ничтожно мелочно, грубо, но именно такие
воспоминания как-то особенно терзают меня и мучительнее всего напечатле-
лись в моей памяти), - раз, в один вечер, когда отца не было дома, ма-
тушка стала посылать меня в лавочку купить ей чаю и сахару. Но она все
раздумывала и все не решалась и вслух считала медные деньги, - жалкую
сумму, которою могла располагать. Она считала, а думаю, с полчаса и все
не могла окончить расчетов. К тому же в иные минуты, вероятно от горя,
она впадала в какое-то бессмыслие. Как теперь помню, она все что-то при-
говаривала, считая, тихо, размеренно, как будто роняя слова ненарочно;
губы и щеки ее были бледны, руки всегда дрожали, и она всегда качала го-
ловою, когда рассуждала наедине.
- Нет, не нужно, - сказала она, поглядев на меня, - я лучше спать ля-
гу. А? хочешь ты спать, Неточка?
Я молчала; тут она приподняла мою голову и посмотрела на меня так ти-
хо, так ласково, лицо ее прояснело и озарилось такою материнскою улыб-
кой, что все сердце заныло во мне и крепко забилось. К тому же она меня
назвала Неточкой, что значило, что в эту минуту она особенно любит меня.
Это название она изобрела сама, любовно переделав мое имя, Анна, в
уменьшительное Неточка, и когда она называла меня так, то значило, что
ей хотелось приласкать меня. Я была тронута; мне хотелось обнять ее,
прижаться к ней и заплакать с нею вместе. Она, бедная, долго гладила ме-
ня потом по голове, - может быть, уже машинально и позабыв, что ласкает
меня, и все приговаривала: "Дитя мое, Аннета, Неточка!" Слезы рвались из
глаз моих, но я крепилась и удерживалась. Я как-то упорствовала, не вы-
казывая перед ней моего чувства, хотя сама мучилась. Да, это не могло
быть естественным ожесточением во мне. Она не могла так возбудить меня
против себя единственно только строгостью своею со мною. Нет! меня ис-
портила фантастическая, исключительная любовь моя к отцу. Иногда я про-
сыпалась по ночам, в углу, на своей коротенькой подстилке, под холодным
одеялом, и мне всегда становилось чего-то страшно. Впросонках я вспоми-
нала о том, как еще недавно, когда я была поменьше, спала вместе с ма-
тушкой и меньше боялась проснуться ночью: стоило только прижаться к ней,
зажмурить глаза и крепче обнять ее - и тотчас, бывало, заснешь. Я все
еще чувствовала, что как-то не могла не любить ее потихоньку. Я заметила
потом, что и многие дети часто бывают уродливо бесчувственны и если по-
любят кого, то любят исключительно. Так было и со мною.
Иногда в нашем углу наступала мертвая тишина на целые недели. Отец и
мать уставали ссориться, и я жила между ними по-прежнему, все молча, все
думая, все тоскуя и все чего-то добиваясь в мечтах моих. Приглядываясь к
ним обоим, я поняла вполне их взаимные отношения друг к другу: я поняла
эту глухую, вечную вражду их, поняла все это горе и весь этот чад беспо-
рядочной жизни, которая угнездилась в нашем углу, - конечно, поняла без
причин и следствий, поняла настолько, насколько понять могла. Бывало, в
длинные зимние вечера, забившись куда-нибудь в угол, я по