меня ключом в голову. Наконец
меня поставили на ноги, я подобрала черепки разбитой чашки и пошла, ша-
таясь едва передвигая ноги. Вдруг я увидала батюшку. Он стоял в толпе
перед богатым домом, который был против нашего. Этот дом принадлежал ка-
ким-то знатным людям и был великолепно освещен; у крыльца съехалось мно-
жество карет, и звуки музыки долетали из окон на улицу. Я схватила ба-
тюшку за полу сюртука, показала ему разбитую чашку и, заплакав, начала
говорить, что боюсь идти к матушке. Я как-то была уверена, что он засту-
пится за меня. Но почему я была уверена, кто подсказал мне, кто научил
меня, что он меня любит более, чем матушка? Отчего к нему я подошла без
страха? Он взял меня за руку, начал утешать, потом сказал, что хочет мне
что-то показать, и приподнял меня на руках. Я ничего не могла видеть,
потому что он схватил меня за ушибленную руку и мне стало ужасно больно;
но я не закричала, боясь огорчить его. Он все спрашивал, вижу ли я
что-нибудь? Я всеми силами старалась отвечать в угоду ему и отвечала,
что вижу красные занавесы. Когда же он хотел перенести меня на другую
сторону улицы, ближе к дому, то, не знаю отчего, вдруг начала я плакать,
обнимать его и проситься скорее наверх, к матушке. Я помню, что мне тя-
желее были тогда ласки батюшки, и я не могла вынести того, что один из
тех, кого я так хотела любить, - ласкает и любит меня и что к другой я
не смела и боялась идти. Но матушка почти совсем не сердилась и отослала
меня спать. Я помню, что боль в руке, усиливаясь все более и более, наг-
нала на меня лихорадку. Однако ж я была как-то особенно счастлива тем,
что все так благополучно кончилось, и всю эту ночь мне снился соседний
дом с красными занавесами.
И вот когда я проснулась на другой день, первою мыслию, первою забо-
тою моею был дом с красными занавесами. Только что матушка вышла со дво-
ра, я вскарабкалась на окошко и начала смотреть на него. Уже давно этот
дом поразил мое детское любопытство. Особенно я любила смотреть на него
ввечеру, когда на улице зажигались огни и когда начинали блестеть ка-
ким-то кровавым, особенным блеском красные, как пурпур, гардины за
цельными стеклами ярко освещенного дома. К крыльцу почти всегда подъез-
жали богатые экипажи на прекрасных, гордых лошадях, и все завлекало мое
любопытство: и крик, и суматоха у подъезда, и разноцветные фонари карет,
и разряженные женщины, которые приезжали в них. Все это в моем детском
воображении принимало вид чего-то царственно-пышного и сказочно-волшеб-
ного. Теперь же, после встречи с отцом у богатого дома, дом сделался для
меня вдвое чудеснее и любопытнее. Теперь в моем пораженном воображении
начали рождаться какие-то чудные понятия и предположения. И я не удивля-
юсь, что среди таких странных людей, как отец и мать, я сама сделалась
таким странным, фантастическим ребенком. Меня как-то особенно поражал
контраст их характеров. Меня поражало, например, то, что матушка вечно
заботилась и хлопотала о нашем бедном хозяйстве, вечно попрекала отца,
что она одна за всех труженица, и я невольно задавала себе вопрос: поче-
му же батюшка совсем не помогает ей, почему же он как будто чужой живет
в нашем доме? Несколько матушкиных слов дало мне об этом понятие, и я с
каким-то удивлением узнала, что батюшка артист (это слово я удержала в
памяти), что батюшка человек с талантом; в моем воображении тотчас же
сложилось понятие, что артист како
меня поставили на ноги, я подобрала черепки разбитой чашки и пошла, ша-
таясь едва передвигая ноги. Вдруг я увидала батюшку. Он стоял в толпе
перед богатым домом, который был против нашего. Этот дом принадлежал ка-
ким-то знатным людям и был великолепно освещен; у крыльца съехалось мно-
жество карет, и звуки музыки долетали из окон на улицу. Я схватила ба-
тюшку за полу сюртука, показала ему разбитую чашку и, заплакав, начала
говорить, что боюсь идти к матушке. Я как-то была уверена, что он засту-
пится за меня. Но почему я была уверена, кто подсказал мне, кто научил
меня, что он меня любит более, чем матушка? Отчего к нему я подошла без
страха? Он взял меня за руку, начал утешать, потом сказал, что хочет мне
что-то показать, и приподнял меня на руках. Я ничего не могла видеть,
потому что он схватил меня за ушибленную руку и мне стало ужасно больно;
но я не закричала, боясь огорчить его. Он все спрашивал, вижу ли я
что-нибудь? Я всеми силами старалась отвечать в угоду ему и отвечала,
что вижу красные занавесы. Когда же он хотел перенести меня на другую
сторону улицы, ближе к дому, то, не знаю отчего, вдруг начала я плакать,
обнимать его и проситься скорее наверх, к матушке. Я помню, что мне тя-
желее были тогда ласки батюшки, и я не могла вынести того, что один из
тех, кого я так хотела любить, - ласкает и любит меня и что к другой я
не смела и боялась идти. Но матушка почти совсем не сердилась и отослала
меня спать. Я помню, что боль в руке, усиливаясь все более и более, наг-
нала на меня лихорадку. Однако ж я была как-то особенно счастлива тем,
что все так благополучно кончилось, и всю эту ночь мне снился соседний
дом с красными занавесами.
И вот когда я проснулась на другой день, первою мыслию, первою забо-
тою моею был дом с красными занавесами. Только что матушка вышла со дво-
ра, я вскарабкалась на окошко и начала смотреть на него. Уже давно этот
дом поразил мое детское любопытство. Особенно я любила смотреть на него
ввечеру, когда на улице зажигались огни и когда начинали блестеть ка-
ким-то кровавым, особенным блеском красные, как пурпур, гардины за
цельными стеклами ярко освещенного дома. К крыльцу почти всегда подъез-
жали богатые экипажи на прекрасных, гордых лошадях, и все завлекало мое
любопытство: и крик, и суматоха у подъезда, и разноцветные фонари карет,
и разряженные женщины, которые приезжали в них. Все это в моем детском
воображении принимало вид чего-то царственно-пышного и сказочно-волшеб-
ного. Теперь же, после встречи с отцом у богатого дома, дом сделался для
меня вдвое чудеснее и любопытнее. Теперь в моем пораженном воображении
начали рождаться какие-то чудные понятия и предположения. И я не удивля-
юсь, что среди таких странных людей, как отец и мать, я сама сделалась
таким странным, фантастическим ребенком. Меня как-то особенно поражал
контраст их характеров. Меня поражало, например, то, что матушка вечно
заботилась и хлопотала о нашем бедном хозяйстве, вечно попрекала отца,
что она одна за всех труженица, и я невольно задавала себе вопрос: поче-
му же батюшка совсем не помогает ей, почему же он как будто чужой живет
в нашем доме? Несколько матушкиных слов дало мне об этом понятие, и я с
каким-то удивлением узнала, что батюшка артист (это слово я удержала в
памяти), что батюшка человек с талантом; в моем воображении тотчас же
сложилось понятие, что артист како