вый. Это меня мучило до бешенства. До болезни тоже боялся я быть смешным
и потому рабски обожал рутину во всем, что касалось наружного; с любовью
вдавался в общую колею и всей душою пугался в себе всякой эксцентpичности.
Но где мне было выдержать? Я был болезненно развит, как и следует быть
развитым человеку нашего вpемени. Они же все были тупы и один на дpугого
похожи как баpаны в стаде. Может быть, только мне одному во всей канцелярии
постоянно казалось, что я был трус и раб; именно потому и казалось, что я
был развит. Но оно не только казалось, а и действительно так было в самом
деле: я был трус и раб. Говорю это без всякого конфуза. Всякий порядочный
человек нашего времени есть и должен быть трус и раб. Это - нормальное его
состояние. В этом я убежден глубоко. Он так сделан и на то устроен. И не в
настоящее время, от каких-нибудь там случайных обстоятельств, а вообще во
все времена порядочный человек должен быть трус и раб. Это закон природы
всех порядочных людей на земле. Если и случится кому из них похрабриться
над чем-нибудь, то пусть этим не утешается и не увлекается: все равно перед
другим сбрендит. Таков единственный и вековечный выход. Храбрятся только
ослы и их ублюдки, но ведь и те до известной стены. На них и внимания
обращать не стоит, потому что они ровно ничего не означают.
Мучило меня тогда еще одно обстоятельство: именно то, что на меня
никто не похож и я ни на кого не похож. "Я-то один, а они-то все", - думал
я и - задумывался.
Из этого видно, что я был еще совсем мальчишка.
Случались и противоположности. Ведь уж как иногда гадко становилось
ходить в канцелярию: доходило до того, что я много раз со службы
возвращался больной. Но вдруг ни с того ни с сего наступает полоса
скептицизма и равнодушия(у меня все было полосами), и вот я же сам смеюсь
над моею нетерпимостью и брезгливостью, сам себя в романтизме упрекаю. То и
говорить ни с кем не хочу, а то до того дойду, что не только разговорюсь,
но еще вздумаю с ними сойтись по-приятельски. Вся брезгливость вдруг разом
ни с того ни с сего исчезала. Кто знает, может быть, ее у меня никогда и не
было, а была она напускная, из книжек? Я до сих пор этого вопроса еще не
разрешил. Раз даже совсем подружился с ними, стал их дома посещать, в
преферанс играть. водку пить, о производстве толковать... Но здесь
позвольте мне сделать одно отступление.
У нас, русских, вообще говоря, никогда не было глупых надзвездных
немецких и особенно французских романтиков, на которых ничего не действует,
хоть земля под ними трещи, хоть погибай вся Франция на баррикадах, - они
всё те же, даже для приличия не изменятся, и всё будут петь свои
надзвездные песни, так сказать, по гроб своей жизни, потому что они дураки.
У нас же, в русской земле, нет дураков; это известно; тем-то мы и
отличаемся от прочих немецких земель. Следственно, и надзвездных натур не
водится у нас в чистом их состоянии. Это всё наши "положительные" тогдашние
публицисты и критики, охотясь тогда за Костанжоглами да за дядюшками
Петрами Ивановичами и сдуру приняв их за наш идеал, навыдумали на наших
романтиков, сочтя их за таких же надзвездных, как в Германии или во
Франции. Напротив, свойства нашего романтика совершенно и прямо
противоположны надзвездно-европейскому, и ни одна европейская мерочка сюда
не подходит. (Уж позвольте мне употреблять это слово: "романтик" - словечко
старинное, почтенное, заслуженное и всем знакомое.) Свойства нашего
романтика - эт
и потому рабски обожал рутину во всем, что касалось наружного; с любовью
вдавался в общую колею и всей душою пугался в себе всякой эксцентpичности.
Но где мне было выдержать? Я был болезненно развит, как и следует быть
развитым человеку нашего вpемени. Они же все были тупы и один на дpугого
похожи как баpаны в стаде. Может быть, только мне одному во всей канцелярии
постоянно казалось, что я был трус и раб; именно потому и казалось, что я
был развит. Но оно не только казалось, а и действительно так было в самом
деле: я был трус и раб. Говорю это без всякого конфуза. Всякий порядочный
человек нашего времени есть и должен быть трус и раб. Это - нормальное его
состояние. В этом я убежден глубоко. Он так сделан и на то устроен. И не в
настоящее время, от каких-нибудь там случайных обстоятельств, а вообще во
все времена порядочный человек должен быть трус и раб. Это закон природы
всех порядочных людей на земле. Если и случится кому из них похрабриться
над чем-нибудь, то пусть этим не утешается и не увлекается: все равно перед
другим сбрендит. Таков единственный и вековечный выход. Храбрятся только
ослы и их ублюдки, но ведь и те до известной стены. На них и внимания
обращать не стоит, потому что они ровно ничего не означают.
Мучило меня тогда еще одно обстоятельство: именно то, что на меня
никто не похож и я ни на кого не похож. "Я-то один, а они-то все", - думал
я и - задумывался.
Из этого видно, что я был еще совсем мальчишка.
Случались и противоположности. Ведь уж как иногда гадко становилось
ходить в канцелярию: доходило до того, что я много раз со службы
возвращался больной. Но вдруг ни с того ни с сего наступает полоса
скептицизма и равнодушия(у меня все было полосами), и вот я же сам смеюсь
над моею нетерпимостью и брезгливостью, сам себя в романтизме упрекаю. То и
говорить ни с кем не хочу, а то до того дойду, что не только разговорюсь,
но еще вздумаю с ними сойтись по-приятельски. Вся брезгливость вдруг разом
ни с того ни с сего исчезала. Кто знает, может быть, ее у меня никогда и не
было, а была она напускная, из книжек? Я до сих пор этого вопроса еще не
разрешил. Раз даже совсем подружился с ними, стал их дома посещать, в
преферанс играть. водку пить, о производстве толковать... Но здесь
позвольте мне сделать одно отступление.
У нас, русских, вообще говоря, никогда не было глупых надзвездных
немецких и особенно французских романтиков, на которых ничего не действует,
хоть земля под ними трещи, хоть погибай вся Франция на баррикадах, - они
всё те же, даже для приличия не изменятся, и всё будут петь свои
надзвездные песни, так сказать, по гроб своей жизни, потому что они дураки.
У нас же, в русской земле, нет дураков; это известно; тем-то мы и
отличаемся от прочих немецких земель. Следственно, и надзвездных натур не
водится у нас в чистом их состоянии. Это всё наши "положительные" тогдашние
публицисты и критики, охотясь тогда за Костанжоглами да за дядюшками
Петрами Ивановичами и сдуру приняв их за наш идеал, навыдумали на наших
романтиков, сочтя их за таких же надзвездных, как в Германии или во
Франции. Напротив, свойства нашего романтика совершенно и прямо
противоположны надзвездно-европейскому, и ни одна европейская мерочка сюда
не подходит. (Уж позвольте мне употреблять это слово: "романтик" - словечко
старинное, почтенное, заслуженное и всем знакомое.) Свойства нашего
романтика - эт