рого снега и припомнил тот анекдот,
который не хочет теперь от меня отвязаться. Итак, пусть это будет повесть
по поводу мокрого снега.
II
ПО ПОВОДУ МОКРОГО СНЕГА
Когда из мрака заблужденья
Горячим словом убеждения
Я душу падшую извлек,
И, вся полна глубокой муки,
Ты прокляла, ломая руки,
Тебя опутавший порок;
Когда забывчивую совесть
Воспоминанием казня,
Ты мне передавала повесть
Всего, что было до меня,
И вдруг, закрыв лицо руками,
Стыдом и ужасом полна,
Ты разрешилася слезами,
Возмущена, потрясена...
И т. д., и т. д., и т. д.
Из поэзии Н. А. Некpасова
I
В то время мне было всего двадцать четыре года. Жизнь моя была уж и
тогда угрюмая, беспорядочная и до одичалости одинокая. Я ни с кем не
водился и даже избегал говорить и все более и более забивался в свой угол.
В должности, в канцелярии, я даже старался не глядеть ни на кого, и я очень
хорошо замечал, что сослуживцы мои не только считали меня чудаком, но - все
казалось мне и это - будто бы смотрели на меня с каким то омерзением. Мне
приходило в голову: отчего это никому, кроме меня, не кажется, что смотрят
на него с омерзением? У одного из наших канцелярских было отвратительное и
прерябое лицо, и даже как будто разбойничье. Я бы, кажется, и взглянуть ни
на кого не посмел с таким неприличным лицом. У другого вицмундир был до
того заношенный, что близ него уже дурно пахло. А между тем ни один из этих
господ не конфузился - ни по поводу платья, ни по поводу лица, ни
как-нибудь там нравственно. Ни тот, ни другой не воображали, что смотрят на
них с омерзением; да если б и воображали, так им было бы все равно, только
бы не начальство взирать изволило. Теперь мне совершенно ясно, что я сам
вследствие неограниченного моего тщеславия, а стало быть, и
требовательности к самому себе, глядел на себя весьма часто с бешеным
недовольством, доходившим до омерзения, а оттого, мысленно, и приписывал
мой взгляд каждому. Я, например, ненавидел свое лицо, находил, что оно
гнусно, и даже подозревал, что в нем есть какое-то подлое выражение, и
потому каждый раз, являясь в должность, мучительно старался держать себя
как можно независимее, чтоб не заподозрили меня в подлости, а лицом
выражать как можно более благородства. "Пусть уж будет и некрасивое лицо, -
думал я, - но зато пусть будет оно благородное, выразительное и, главное,
чрезвычайно умное". Но я наверно и страдальчески знал, что всех этих
совершенств мне никогда моим лицом не выразить. Но что всего ужаснее, я
находил его положительно глупым. А я бы вполне помирился на уме. Даже так,
что согласился бы даже и на подлое выражение, с тем только, чтоб лицо мое
находили в то же время ужасно умным.
Всех наших канцелярских я, разумеется, ненавидел, с первого до
последнего, и всех презирал, а вместе с тем как будто их и боялся.
Случалось, что я вдруг даже ставил их выше себя. У меня как-то это вдруг
тогда делалось: то презираю, то ставлю выше себя. Развитой и порядочный
человек не может быть тщеславен без неограниченной требовательности к себе
самому и не презирая себя в иные минуты до ненависти. Но, презирая ли,
ставя ли выше, я чуть не перед каждым встречным опускал глаза. Я даже опыты
делал: стерплю ли я взгляд вот хоть такого-то на себе, и всегда опускал я
пеp
который не хочет теперь от меня отвязаться. Итак, пусть это будет повесть
по поводу мокрого снега.
II
ПО ПОВОДУ МОКРОГО СНЕГА
Когда из мрака заблужденья
Горячим словом убеждения
Я душу падшую извлек,
И, вся полна глубокой муки,
Ты прокляла, ломая руки,
Тебя опутавший порок;
Когда забывчивую совесть
Воспоминанием казня,
Ты мне передавала повесть
Всего, что было до меня,
И вдруг, закрыв лицо руками,
Стыдом и ужасом полна,
Ты разрешилася слезами,
Возмущена, потрясена...
И т. д., и т. д., и т. д.
Из поэзии Н. А. Некpасова
I
В то время мне было всего двадцать четыре года. Жизнь моя была уж и
тогда угрюмая, беспорядочная и до одичалости одинокая. Я ни с кем не
водился и даже избегал говорить и все более и более забивался в свой угол.
В должности, в канцелярии, я даже старался не глядеть ни на кого, и я очень
хорошо замечал, что сослуживцы мои не только считали меня чудаком, но - все
казалось мне и это - будто бы смотрели на меня с каким то омерзением. Мне
приходило в голову: отчего это никому, кроме меня, не кажется, что смотрят
на него с омерзением? У одного из наших канцелярских было отвратительное и
прерябое лицо, и даже как будто разбойничье. Я бы, кажется, и взглянуть ни
на кого не посмел с таким неприличным лицом. У другого вицмундир был до
того заношенный, что близ него уже дурно пахло. А между тем ни один из этих
господ не конфузился - ни по поводу платья, ни по поводу лица, ни
как-нибудь там нравственно. Ни тот, ни другой не воображали, что смотрят на
них с омерзением; да если б и воображали, так им было бы все равно, только
бы не начальство взирать изволило. Теперь мне совершенно ясно, что я сам
вследствие неограниченного моего тщеславия, а стало быть, и
требовательности к самому себе, глядел на себя весьма часто с бешеным
недовольством, доходившим до омерзения, а оттого, мысленно, и приписывал
мой взгляд каждому. Я, например, ненавидел свое лицо, находил, что оно
гнусно, и даже подозревал, что в нем есть какое-то подлое выражение, и
потому каждый раз, являясь в должность, мучительно старался держать себя
как можно независимее, чтоб не заподозрили меня в подлости, а лицом
выражать как можно более благородства. "Пусть уж будет и некрасивое лицо, -
думал я, - но зато пусть будет оно благородное, выразительное и, главное,
чрезвычайно умное". Но я наверно и страдальчески знал, что всех этих
совершенств мне никогда моим лицом не выразить. Но что всего ужаснее, я
находил его положительно глупым. А я бы вполне помирился на уме. Даже так,
что согласился бы даже и на подлое выражение, с тем только, чтоб лицо мое
находили в то же время ужасно умным.
Всех наших канцелярских я, разумеется, ненавидел, с первого до
последнего, и всех презирал, а вместе с тем как будто их и боялся.
Случалось, что я вдруг даже ставил их выше себя. У меня как-то это вдруг
тогда делалось: то презираю, то ставлю выше себя. Развитой и порядочный
человек не может быть тщеславен без неограниченной требовательности к себе
самому и не презирая себя в иные минуты до ненависти. Но, презирая ли,
ставя ли выше, я чуть не перед каждым встречным опускал глаза. Я даже опыты
делал: стерплю ли я взгляд вот хоть такого-то на себе, и всегда опускал я
пеp