дите ли: мне в голову пришла одна фантазия, и я во что бы ни стало ее
хочу осуществить. Вот в чем дело:
Есть в воспоминаниях всякого человека такие вещи, которые он открывает
не всем, а разве только друзьям. Есть и такие, которые он и друзьям не
откроет, а разве только себе самому, да и то под секретом. Но есть,
наконец, и такие, которые даже и себе человек открывать боится, и таких
вещей у всякого порядочного человека довольно-таки накопится. То есть даже
так: чем более он порядочный человек, тем более у него их и есть. По
крайней мере, я сам только недавно решился припомнить иные мои прежние
приключения, а до сих пор всегда обходил их, даже с каким-то беспокойством.
Теперь же, когда я не только припоминаю, но даже решился записывать, теперь
я именно хочу испытать: можно ли хоть с самим собой совершенно быть
откровенным и не побояться всей правды? Замечу кстати: Гейне утверждает,
что верные автобиографии почти невозможны, и человек сам об себе наверно
налжет. По его мнению, Руссо, например, непременно налгал на себя в своей
исповеди, и даже умышленно налгал, из тщеславия. Я уверен, что Гейне прав;
я очень хорошо понимаю, как иногда можно единственно из одного тщеславия
наклепать на себя целые преступления, и даже очень хорошо постигаю, какого
рода может быть это тщеславие. Но Гейне судил о человеке, исповедовавшемся
перед публикой. Я же пишу для одного себя и раз навсегда объявляю, что если
я и пишу как бы обращаясь к читателям, то единственно только для показу,
потому что так мне легче писать. Тут форма, одна пустая форма, читателей же
у меня никогда не будет. Я уже объявил это...
Я ничем не хочу стесняться в редакции моих записок. Порядка и системы
заводить не буду. Что припомнится, то и запишу.
Ну вот, например: могли бы придраться к слову и спросить меня: если вы
действительно не рассчитываете на читателей, то для чего же вы теперь
делаете с самим собой, да еще на бумаге, такие уговоры, то есть что порядка
и системы заводить не будете, что запишете то, что припомнится, и т. д., и
т. д.? К чему вы объясняетесь? К чему извиняетесь?
- А вот поди же, - отвечаю я.
Тут, впрочем, целая психология. Может быть, и то, что я просто трус. А
может быть, и то, что я нарочно воображаю перед собой публику, чтоб вести
себя приличнее, в то время когда буду записывать. Пpичин может быть тысяча.
Но вот что еще: для чего, зачем собственно я хочу писать? Если не для
публики, так ведь можно бы и так, мысленно все припомнить, не переводя на
бумагу.
Так-с; но на бумаге оно выйдет как-то торжественнее. В этом есть
что-то внушающее, суда больше над собой будет, слогу прибавится. Кроме
того: может быть, я от записывания действительно получу облегчение. Вот
нынче, например, меня особенно давит одно давнишнее воспоминание.
Припомнилось оно мне ясно еще на днях и с тех пор осталось со мною, как
досадный музыкальный мотив, который не хочет отвязаться. А между тем
надобно от него отвязаться. Таких воспоминаний у меня сотни; но по временам
из сотни выдается одно какое-нибудь и давит. Я почему-то верю, что если я
его запишу, то оно и отвяжется. Отчего ж не испробовать?
Наконец: мне скучно, а я постоянно ничего не делаю. Записыванье же
действительно как будто работа. Говорят, от работы человек добрым и честным
делается. Ну вот шанс по крайней мере.
Нынче идет снег, почти мокрый, желтый, мутный. Вчера шел тоже, на днях
тоже шел. Мне кажется, я по поводу мок
хочу осуществить. Вот в чем дело:
Есть в воспоминаниях всякого человека такие вещи, которые он открывает
не всем, а разве только друзьям. Есть и такие, которые он и друзьям не
откроет, а разве только себе самому, да и то под секретом. Но есть,
наконец, и такие, которые даже и себе человек открывать боится, и таких
вещей у всякого порядочного человека довольно-таки накопится. То есть даже
так: чем более он порядочный человек, тем более у него их и есть. По
крайней мере, я сам только недавно решился припомнить иные мои прежние
приключения, а до сих пор всегда обходил их, даже с каким-то беспокойством.
Теперь же, когда я не только припоминаю, но даже решился записывать, теперь
я именно хочу испытать: можно ли хоть с самим собой совершенно быть
откровенным и не побояться всей правды? Замечу кстати: Гейне утверждает,
что верные автобиографии почти невозможны, и человек сам об себе наверно
налжет. По его мнению, Руссо, например, непременно налгал на себя в своей
исповеди, и даже умышленно налгал, из тщеславия. Я уверен, что Гейне прав;
я очень хорошо понимаю, как иногда можно единственно из одного тщеславия
наклепать на себя целые преступления, и даже очень хорошо постигаю, какого
рода может быть это тщеславие. Но Гейне судил о человеке, исповедовавшемся
перед публикой. Я же пишу для одного себя и раз навсегда объявляю, что если
я и пишу как бы обращаясь к читателям, то единственно только для показу,
потому что так мне легче писать. Тут форма, одна пустая форма, читателей же
у меня никогда не будет. Я уже объявил это...
Я ничем не хочу стесняться в редакции моих записок. Порядка и системы
заводить не буду. Что припомнится, то и запишу.
Ну вот, например: могли бы придраться к слову и спросить меня: если вы
действительно не рассчитываете на читателей, то для чего же вы теперь
делаете с самим собой, да еще на бумаге, такие уговоры, то есть что порядка
и системы заводить не будете, что запишете то, что припомнится, и т. д., и
т. д.? К чему вы объясняетесь? К чему извиняетесь?
- А вот поди же, - отвечаю я.
Тут, впрочем, целая психология. Может быть, и то, что я просто трус. А
может быть, и то, что я нарочно воображаю перед собой публику, чтоб вести
себя приличнее, в то время когда буду записывать. Пpичин может быть тысяча.
Но вот что еще: для чего, зачем собственно я хочу писать? Если не для
публики, так ведь можно бы и так, мысленно все припомнить, не переводя на
бумагу.
Так-с; но на бумаге оно выйдет как-то торжественнее. В этом есть
что-то внушающее, суда больше над собой будет, слогу прибавится. Кроме
того: может быть, я от записывания действительно получу облегчение. Вот
нынче, например, меня особенно давит одно давнишнее воспоминание.
Припомнилось оно мне ясно еще на днях и с тех пор осталось со мною, как
досадный музыкальный мотив, который не хочет отвязаться. А между тем
надобно от него отвязаться. Таких воспоминаний у меня сотни; но по временам
из сотни выдается одно какое-нибудь и давит. Я почему-то верю, что если я
его запишу, то оно и отвяжется. Отчего ж не испробовать?
Наконец: мне скучно, а я постоянно ничего не делаю. Записыванье же
действительно как будто работа. Говорят, от работы человек добрым и честным
делается. Ну вот шанс по крайней мере.
Нынче идет снег, почти мокрый, желтый, мутный. Вчера шел тоже, на днях
тоже шел. Мне кажется, я по поводу мок