, и проч. Вот муравьи совершенно другого вкуса. У
них есть одно удивительное здание в этом же роде, навеки нерушимое, -
муравейник.
С муравейника достопочтенные муравьи начали, муравейником, наверно, и
кончат, что приносит большую честь их постоянству и положительности. Но
человек существо легкомысленное и неблаговидное и, может быть, подобно
шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не самую
цель. И кто знает (поручиться нельзя), может быть, что и вся-то цель на
земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой
беспрерывности процесса достижения, иначе сказать - в самой жизни, а не
собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что, как дважды
два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь,
господа, а начало смерти. По крайней мере человек всегда как-то боялся
этого дважды два четыре, а я и теперь боюсь. Положим, человек только и
делает, что отыскивает эти дважды два четыре, океаны переплывает, жизнью
жертвует в этом отыскивании, но отыскать, действительно найти, - ей-богу,
как-то боится. Ведь он чувствует, что как найдет, так уж нечего будет тогда
отыскивать. Работники, кончив работу, по крайней мере деньги получат, в
кабачок пойдут, потом в часть попадут, - ну вот и занятия на неделю. А
человек куда пойдет? По крайней мере каждый раз замечается в нем что-то
неловкое при достижении подобных целей. Достижение он любит, а достигнуть
уж и не совсем, и это, конечно, ужасно смешно. Одним словом, человек
устроен комически; во всем этом, очевидно, заключается каламбур. Но дважды
два четыре - все-таки вещь пренесносная. Дважды два четыре - ведь это, по
моему мнению, только нахальство-с. Дважды два четыре смотрит фертом, стоит
поперек вашей дороги руки в боки и плюется. Я согласен, что дважды два
четыре - превосходная вещь; но если уже все хвалить, то и дважды два пять -
премилая иногда вещица.
И почему вы так твердо, так торжественно уверены, что только одно
нормальное и положительное, - одним словом, только одно благоденствие
человеку выгодно? Не ошибается ли разум-то в выгодах? Ведь, может быть,
человек любит не одно благоденствие? Может быть, он ровно настолько же
любит страдание? Может быть, страдание-то ему ровно настолько же и выгодно,
как благоденствие? А человек иногда ужасно любит страдание, до страсти, и
это факт. Тут уж и со всемирной историей справляться нечего; спросите себя
самого, если только вы человек и хоть сколько-нибудь жили. Что же касается
до моего личного мнения, то любить только одно благоденствие даже как-то и
неприлично. Хорошо ли, дурно ли, но разломать иногда что-нибудь тоже очень
приятно. Я ведь тут собственно не за страдание стою, да и не за
благоденствие. Стою я... за свой каприз и за то, чтоб он был мне
гарантирован, когда понадобится. Страдание, например, в водевилях не
допускается, я это знаю. В хрустальном дворце оно и немыслимо: страдание
есть сомнение, есть отрицание, а что за хрустальный дворец, в котором можно
усумниться? А между тем я уверен, что человек от настоящего страдания, то
есть от разрушения и хаоса, никогда не откажется. Страдание - да ведь это
единственная причина сознания. Я хоть и доложил вначале, что сознание,
по-моему, есть величайшее для человека несчастие, но я знаю, что человек
его любит и не променяет ни на какие удовлетворения. Сознание, например,
бесконечно выше, чем дважды два. После дважды двух уж, разумеется, ничего
не останется, не т
них есть одно удивительное здание в этом же роде, навеки нерушимое, -
муравейник.
С муравейника достопочтенные муравьи начали, муравейником, наверно, и
кончат, что приносит большую честь их постоянству и положительности. Но
человек существо легкомысленное и неблаговидное и, может быть, подобно
шахматному игроку, любит только один процесс достижения цели, а не самую
цель. И кто знает (поручиться нельзя), может быть, что и вся-то цель на
земле, к которой человечество стремится, только и заключается в одной этой
беспрерывности процесса достижения, иначе сказать - в самой жизни, а не
собственно в цели, которая, разумеется, должна быть не иное что, как дважды
два четыре, то есть формула, а ведь дважды два четыре есть уже не жизнь,
господа, а начало смерти. По крайней мере человек всегда как-то боялся
этого дважды два четыре, а я и теперь боюсь. Положим, человек только и
делает, что отыскивает эти дважды два четыре, океаны переплывает, жизнью
жертвует в этом отыскивании, но отыскать, действительно найти, - ей-богу,
как-то боится. Ведь он чувствует, что как найдет, так уж нечего будет тогда
отыскивать. Работники, кончив работу, по крайней мере деньги получат, в
кабачок пойдут, потом в часть попадут, - ну вот и занятия на неделю. А
человек куда пойдет? По крайней мере каждый раз замечается в нем что-то
неловкое при достижении подобных целей. Достижение он любит, а достигнуть
уж и не совсем, и это, конечно, ужасно смешно. Одним словом, человек
устроен комически; во всем этом, очевидно, заключается каламбур. Но дважды
два четыре - все-таки вещь пренесносная. Дважды два четыре - ведь это, по
моему мнению, только нахальство-с. Дважды два четыре смотрит фертом, стоит
поперек вашей дороги руки в боки и плюется. Я согласен, что дважды два
четыре - превосходная вещь; но если уже все хвалить, то и дважды два пять -
премилая иногда вещица.
И почему вы так твердо, так торжественно уверены, что только одно
нормальное и положительное, - одним словом, только одно благоденствие
человеку выгодно? Не ошибается ли разум-то в выгодах? Ведь, может быть,
человек любит не одно благоденствие? Может быть, он ровно настолько же
любит страдание? Может быть, страдание-то ему ровно настолько же и выгодно,
как благоденствие? А человек иногда ужасно любит страдание, до страсти, и
это факт. Тут уж и со всемирной историей справляться нечего; спросите себя
самого, если только вы человек и хоть сколько-нибудь жили. Что же касается
до моего личного мнения, то любить только одно благоденствие даже как-то и
неприлично. Хорошо ли, дурно ли, но разломать иногда что-нибудь тоже очень
приятно. Я ведь тут собственно не за страдание стою, да и не за
благоденствие. Стою я... за свой каприз и за то, чтоб он был мне
гарантирован, когда понадобится. Страдание, например, в водевилях не
допускается, я это знаю. В хрустальном дворце оно и немыслимо: страдание
есть сомнение, есть отрицание, а что за хрустальный дворец, в котором можно
усумниться? А между тем я уверен, что человек от настоящего страдания, то
есть от разрушения и хаоса, никогда не откажется. Страдание - да ведь это
единственная причина сознания. Я хоть и доложил вначале, что сознание,
по-моему, есть величайшее для человека несчастие, но я знаю, что человек
его любит и не променяет ни на какие удовлетворения. Сознание, например,
бесконечно выше, чем дважды два. После дважды двух уж, разумеется, ничего
не останется, не т