ой было вовсе не принижение, а чувство
собственного достоинства. Высшая и самая резкая характеристическая черта
нашего народа - это чувство справедливости и жажда ее. Петушиной же замашки
быть впереди во всех местах и во что бы то ни стало, стоит ли, нет ли того
человек, - этого в народе нет. Стоит только снять наружную, наносную кору и
посмотреть на самое зерно повнимательнее, поближе, без предрассудков - и
иной увидит в народе такие вещи, о которых и не предугадывал. Немногому
могут научить народ мудрецы наши. Даже, утвердительно скажу, - напротив:
сами они еще должны у него поучиться.
Петров наивно сказал мне, когда мы только еще собирались в театр, что
меня пустят вперед и потому еще, что я дам больше денег. Положенной цены не
было: всякий давал, что мог или что хотел. Почти все положили что-нибудь,
хоть по грошу, когда пошли сбирать на тарелку. Но если меня пустили вперед
отчасти и за деньги, в предположении, что я дам больше других, то
опять-таки сколько было в этом чувства собственного достоинства! "Ты богаче
меня и ступай вперед, и хоть мы здесь все равны, но ты положишь больше:
следовательно, такой посетитель, как ты, приятнее для актеров, - тебе и
первое место, потому что все мы здесь не за деньги, а из уважения, а
следовательно, сортировать себя мы должны уже сами". Сколько в этом
настоящей благородной гордости! Это не уважение к деньгам, а уважение к
самому себе. Вообще же к деньгам, к богатству, в остроге не было особенного
уважения, особенного если смотреть на арестантов на всех безразлично, в
массе, в артели. Я не помню даже ни одного из них, серьезно унижавшегося
из-за денег, если б пришлось даже рассматривать их и поодиночке. Были
попрошайки, выпрашивавшие и у меня. Но в этом попрошайстве было больше
шалости, плутовства, чем прямого дела; было больше юмору, наивности. Не
знаю, понятно ли я выражаюсь... Но я забыл о театре. К делу.
До поднятия занавеса вся комната представляла странную и оживленную
картину. Во-первых, толпа зрителей, сдавленная, сплюснутая, стиснутая со
всех сторон, с терпением и с блаженством в лице ожидающая начала
представления. В задних рядах люди, гомозящиеся один на другого. Многие из
них принесли с собой поленья с кухни: установив кое-как у стенки толстое
полено, человек взбирался на него ногами, обеими руками упирался в плеча
вперед стоящего и, не изменяя положения, стоял таким образом часа два,
совершенно довольный собою и своим местом. Другие укреплялись ногами на
печи, на нижней приступке, и точно так же выстаивали все время, опираясь на
передовых. Это было в самых задних рядах, у стены. Сбоку, взмостившись на
нары, стояла тоже сплошная толпа над музыкантами. Тут были хорошие места.
Человек пять взмостились на самую печь и, лежа на ней, смотрели вниз. То-то
блаженствовали! На подоконниках по другой стене тоже гомозились целые толпы
опоздавших или не нашедших хорошего места. Все вели себя тихо и чинно. Всем
хотелось себя выказать перед господами и посетителями с самой лучшей
стороны. На всех лицах выражалось самое наивное ожидание. Все лица были
красные и смоченные потом от жару и духоты. Что за странный отблеск детской
радости, милого, чистого удовольствия сиял на этих изборожденных, клейменых
лбах и щеках, в этих взглядах людей, доселе мрачных и угрюмых, в этих
глазах, сверкавших иногда страшным огнем! Все были без шапок, и с правой
стороны все головы представлялись мне бритыми. Но вот на сцене слышится
возня, суетня. Сейчас подыме
собственного достоинства. Высшая и самая резкая характеристическая черта
нашего народа - это чувство справедливости и жажда ее. Петушиной же замашки
быть впереди во всех местах и во что бы то ни стало, стоит ли, нет ли того
человек, - этого в народе нет. Стоит только снять наружную, наносную кору и
посмотреть на самое зерно повнимательнее, поближе, без предрассудков - и
иной увидит в народе такие вещи, о которых и не предугадывал. Немногому
могут научить народ мудрецы наши. Даже, утвердительно скажу, - напротив:
сами они еще должны у него поучиться.
Петров наивно сказал мне, когда мы только еще собирались в театр, что
меня пустят вперед и потому еще, что я дам больше денег. Положенной цены не
было: всякий давал, что мог или что хотел. Почти все положили что-нибудь,
хоть по грошу, когда пошли сбирать на тарелку. Но если меня пустили вперед
отчасти и за деньги, в предположении, что я дам больше других, то
опять-таки сколько было в этом чувства собственного достоинства! "Ты богаче
меня и ступай вперед, и хоть мы здесь все равны, но ты положишь больше:
следовательно, такой посетитель, как ты, приятнее для актеров, - тебе и
первое место, потому что все мы здесь не за деньги, а из уважения, а
следовательно, сортировать себя мы должны уже сами". Сколько в этом
настоящей благородной гордости! Это не уважение к деньгам, а уважение к
самому себе. Вообще же к деньгам, к богатству, в остроге не было особенного
уважения, особенного если смотреть на арестантов на всех безразлично, в
массе, в артели. Я не помню даже ни одного из них, серьезно унижавшегося
из-за денег, если б пришлось даже рассматривать их и поодиночке. Были
попрошайки, выпрашивавшие и у меня. Но в этом попрошайстве было больше
шалости, плутовства, чем прямого дела; было больше юмору, наивности. Не
знаю, понятно ли я выражаюсь... Но я забыл о театре. К делу.
До поднятия занавеса вся комната представляла странную и оживленную
картину. Во-первых, толпа зрителей, сдавленная, сплюснутая, стиснутая со
всех сторон, с терпением и с блаженством в лице ожидающая начала
представления. В задних рядах люди, гомозящиеся один на другого. Многие из
них принесли с собой поленья с кухни: установив кое-как у стенки толстое
полено, человек взбирался на него ногами, обеими руками упирался в плеча
вперед стоящего и, не изменяя положения, стоял таким образом часа два,
совершенно довольный собою и своим местом. Другие укреплялись ногами на
печи, на нижней приступке, и точно так же выстаивали все время, опираясь на
передовых. Это было в самых задних рядах, у стены. Сбоку, взмостившись на
нары, стояла тоже сплошная толпа над музыкантами. Тут были хорошие места.
Человек пять взмостились на самую печь и, лежа на ней, смотрели вниз. То-то
блаженствовали! На подоконниках по другой стене тоже гомозились целые толпы
опоздавших или не нашедших хорошего места. Все вели себя тихо и чинно. Всем
хотелось себя выказать перед господами и посетителями с самой лучшей
стороны. На всех лицах выражалось самое наивное ожидание. Все лица были
красные и смоченные потом от жару и духоты. Что за странный отблеск детской
радости, милого, чистого удовольствия сиял на этих изборожденных, клейменых
лбах и щеках, в этих взглядах людей, доселе мрачных и угрюмых, в этих
глазах, сверкавших иногда страшным огнем! Все были без шапок, и с правой
стороны все головы представлялись мне бритыми. Но вот на сцене слышится
возня, суетня. Сейчас подыме