НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА. ПЕТРОВ
Но время шло, и я мало-помалу стал обживаться. С каждым днем все менее
и менее смущали меня обыденные явления моей новой жизни. Происшествия,
обстановка, люди - все как-то примелькалось к глазам. Примириться с этой
жизнью было невозможно, но признать ее за совершившийся факт давно пора
было. Все недоразумения, которые еще остались во мне, я затаил внутри себя,
как только мог глуше. Я уже не слонялся по острогу как потерянный и не
выдавал тоски своей. Дико любопытные взгляды каторжных уже не
останавливались на мне так часто, не следили за мной с такою выделанною
наглостью. Я тоже, видно, примелькался им, чему я был очень рад. По острогу
я уже расхаживал как у себя дома, знал свое место на нарах и даже,
по-видимому, привык к таким вещам, к которым думал и в жизнь не привыкнуть.
Регулярно каждую неделю ходил брить половину своей головы. Каждую субботу,
в шабашное время, нас вызывали для этого, поочередно, из острога в
кордегардию (не выбрившийся уже сам отвечал за себя), и там цирюльники из
батальонов мылили холодным мылом наши головы и безжалостно скребли их
тупейшими бритвами, так что у меня даже и теперь мороз проходит по коже при
воспоминании об этой пытке. Впрочем, скоро нашлось лекарство: Аким Акимыч
указал мне одного арестанта, военного разряда, который за копейку брил
собственной бритвой кого угодно и тем промышлял. Многие из каторжных ходили
к нему, чтоб избежать казенных цирюльников, а между тем народ был не
неженка. Нашего арестанта-цирюльника звали майором - почему - не знаю, и
чем он мог напоминать майора - тоже не могу сказать. Теперь, как пишу это,
так и представляется мне этот майор, высокий худощавый и молчаливый парень,
довольно глуповатый, вечно углубленный в свое занятие и непременно с ремнем
в руке, на котором он денно и нощно направлял свою донельзя сточенную
бритву, и, кажется, весь уходил в это занятие, приняв его, очевидно, за
назначение всей своей жизни. В самом деле, он был до крайности доволен,
когда бритва была хороша и когда кто-нибудь приходил побриться: мыло было у
него теплое, рука легкая, бритье бархатное. Он видимо наслаждался и
гордился своим искусством и небрежно принимал заработанную копейку, как
будто и в самом деле дело было в искусстве, а не в копейке. Больно
досталось А-ву от нашего плац-майора, когда он, фискаля ему на острог,
упомянул раз имя нашего острожного цирюльника и неосторожно назвал его
майором. Плац-майор рассвирепел и обиделся до последней степени. "Да знаешь
ли ты, подлец, что такое майор! - кричал он с пеной у рта, по-свойски
расправляясь с А-вым, - понимаешь ли ты, что такое майор! И вдруг
какой-нибудь подлец каторжный, и сметь его звать майором, мне в глаза, в
моем присутствии!.. " Только А-в мог уживаться с таким человеком.
С самого первого дня моей жизни в остроге я уже начал мечтать о
свободе. Расчет, когда кончатся мои острожные годы, в тысяче разных видах и
применениях, сделался моим любимым занятием. Я даже и думать ни о чем не
мог иначе и уверен, что так поступает всякий, лишенный на срок свободы. Не
знаю, думали ль, рассчитывали ль каторжные так же, как я, но удивительное
легкомыслие их надежд поразило меня с первого шагу. Надежда заключенного,
лишенного свободы, - совершенно другого рода, чем настоящим образом
живущего человека. Свободный человек, конечно, надеется (например, на
перемену судьбы, на исполнение какого-нибудь предприятия), но он живет, он
действует; наст
Но время шло, и я мало-помалу стал обживаться. С каждым днем все менее
и менее смущали меня обыденные явления моей новой жизни. Происшествия,
обстановка, люди - все как-то примелькалось к глазам. Примириться с этой
жизнью было невозможно, но признать ее за совершившийся факт давно пора
было. Все недоразумения, которые еще остались во мне, я затаил внутри себя,
как только мог глуше. Я уже не слонялся по острогу как потерянный и не
выдавал тоски своей. Дико любопытные взгляды каторжных уже не
останавливались на мне так часто, не следили за мной с такою выделанною
наглостью. Я тоже, видно, примелькался им, чему я был очень рад. По острогу
я уже расхаживал как у себя дома, знал свое место на нарах и даже,
по-видимому, привык к таким вещам, к которым думал и в жизнь не привыкнуть.
Регулярно каждую неделю ходил брить половину своей головы. Каждую субботу,
в шабашное время, нас вызывали для этого, поочередно, из острога в
кордегардию (не выбрившийся уже сам отвечал за себя), и там цирюльники из
батальонов мылили холодным мылом наши головы и безжалостно скребли их
тупейшими бритвами, так что у меня даже и теперь мороз проходит по коже при
воспоминании об этой пытке. Впрочем, скоро нашлось лекарство: Аким Акимыч
указал мне одного арестанта, военного разряда, который за копейку брил
собственной бритвой кого угодно и тем промышлял. Многие из каторжных ходили
к нему, чтоб избежать казенных цирюльников, а между тем народ был не
неженка. Нашего арестанта-цирюльника звали майором - почему - не знаю, и
чем он мог напоминать майора - тоже не могу сказать. Теперь, как пишу это,
так и представляется мне этот майор, высокий худощавый и молчаливый парень,
довольно глуповатый, вечно углубленный в свое занятие и непременно с ремнем
в руке, на котором он денно и нощно направлял свою донельзя сточенную
бритву, и, кажется, весь уходил в это занятие, приняв его, очевидно, за
назначение всей своей жизни. В самом деле, он был до крайности доволен,
когда бритва была хороша и когда кто-нибудь приходил побриться: мыло было у
него теплое, рука легкая, бритье бархатное. Он видимо наслаждался и
гордился своим искусством и небрежно принимал заработанную копейку, как
будто и в самом деле дело было в искусстве, а не в копейке. Больно
досталось А-ву от нашего плац-майора, когда он, фискаля ему на острог,
упомянул раз имя нашего острожного цирюльника и неосторожно назвал его
майором. Плац-майор рассвирепел и обиделся до последней степени. "Да знаешь
ли ты, подлец, что такое майор! - кричал он с пеной у рта, по-свойски
расправляясь с А-вым, - понимаешь ли ты, что такое майор! И вдруг
какой-нибудь подлец каторжный, и сметь его звать майором, мне в глаза, в
моем присутствии!.. " Только А-в мог уживаться с таким человеком.
С самого первого дня моей жизни в остроге я уже начал мечтать о
свободе. Расчет, когда кончатся мои острожные годы, в тысяче разных видах и
применениях, сделался моим любимым занятием. Я даже и думать ни о чем не
мог иначе и уверен, что так поступает всякий, лишенный на срок свободы. Не
знаю, думали ль, рассчитывали ль каторжные так же, как я, но удивительное
легкомыслие их надежд поразило меня с первого шагу. Надежда заключенного,
лишенного свободы, - совершенно другого рода, чем настоящим образом
живущего человека. Свободный человек, конечно, надеется (например, на
перемену судьбы, на исполнение какого-нибудь предприятия), но он живет, он
действует; наст