е я потому, что
серьезно и заботливо думал в эти первые дни о том, как и на какой ноге
поставлю я себя в остроге, или, лучше сказать, на какой ноге я должен был
стоять с ними. Я чувствовал и понимал, что вся эта среда для меня
совершенно новая, что я в совершенных потемках, а что в потемках нельзя
прожить столько лет. Следовало приготовиться. Разумеется, я решил, что
прежде всего надо поступать прямо, как внутреннее чувство и совесть велят.
Но я знал тоже, что ведь это только афоризм, а передо мной все-таки явится
самая неожиданная практика.
И потому, несмотря на все мелочные заботы о своем устройстве в
казарме, о которых я уже упоминал и в которые вовлекал меня по преимуществу
Аким Акимыч, несмотря на то что они несколько и развлекали меня, -
страшная, ядущая тоска все более и более меня мучила. "Мертвый дом! " -
говорил я сам себе, присматриваясь иногда в сумерки, с крылечка нашей
казармы, к арестантам, уже собравшимся с работы и лениво слонявшимся по
площадке острожного двора, из казарм в кухни и обратно. Присматривался к
ним и по лицам и движениям их старался узнавать, что они за люди и какие у
них характеры? Они же шлялись передо мной с нахмуренными лбами или уже
слишком развеселые (эти два вида наиболее встречаются и почти
характеристика каторги), ругались или просто разговаривали или, наконец,
прогуливались в одиночку, как будто в задумчивости, тихо, плавно, иные с
усталым и апатическим видом, другие (даже и здесь!) - с видом заносчивого
превосходства, с шапками набекрень, с тулупами внакидку, с дерзким, лукавым
видом и с нахальной пересмешкой. "Все это моя среда, мой теперешний мир, -
думал я, - с которым, хочу не хочу, а должен жить..." Я пробовал было
расспрашивать и разузнавать об них у Аким Акимыча, с которым очень любил
пить чай, чтоб не быть одному. Мимоходом сказать, чай, в это первое время,
был почти единственною моею пищею. От чаю Аким Акимыч не отказывался и сам
наставлял наш смешной, самодельный, маленький самовар из жести, который дал
мне на поддержание М. Аким Акимыч выпивал обыкновенно один стакан (у него
были и стаканы), выпивал молча и чинно, возвращая мне его, благодарил и
тотчас же принимался отделывать мое одеяло. Но того, что мне надо было
узнать, - сообщить не мог и даже не понимал, к чему я так особенно
интересуюсь характерами окружающих нас и ближайших к нам каторжных, и
слушал меня даже с какой-то хитренькой улыбочкой, очень мне памятной. "Нет,
видно, надо самому испытывать, а не расспрашивать", - подумал я.
На четвертый день, так же как и в тот раз, когда я ходил
перековываться, выстроились рано поутру арестанты, в два ряда, на площадке
перед кордегардией, у острожных ворот. Впереди, лицом к ним, и сзади -
вытянулись солдаты, с заряженными ружьями и с примкнутыми штыками. Солдат
имеет право стрелять в арестанта, если тот вздумает бежать от него; но в то
же время и отвечает за свой выстрел, если сделал его не в случае самой
крайней необходимости; то же самое и в случае открытого бунта каторжников.
Но кто же бы вздумал бежать явно? Явился инженерный офицер, кондуктор, а
также инженерные унтер-офицеры и солдаты, приставы над производившимися
работами. Сделали перекличку; часть арестантов, ходившая в швальни,
отправлявшаяся прежде всех; до них инженерное начальство и не касалось; они
работали собственно на острог и обшивали его. Затем отправились в
мастерские, а затем и на обыкновенные черные работы. В числе человек
двадцати других арестантов отп
серьезно и заботливо думал в эти первые дни о том, как и на какой ноге
поставлю я себя в остроге, или, лучше сказать, на какой ноге я должен был
стоять с ними. Я чувствовал и понимал, что вся эта среда для меня
совершенно новая, что я в совершенных потемках, а что в потемках нельзя
прожить столько лет. Следовало приготовиться. Разумеется, я решил, что
прежде всего надо поступать прямо, как внутреннее чувство и совесть велят.
Но я знал тоже, что ведь это только афоризм, а передо мной все-таки явится
самая неожиданная практика.
И потому, несмотря на все мелочные заботы о своем устройстве в
казарме, о которых я уже упоминал и в которые вовлекал меня по преимуществу
Аким Акимыч, несмотря на то что они несколько и развлекали меня, -
страшная, ядущая тоска все более и более меня мучила. "Мертвый дом! " -
говорил я сам себе, присматриваясь иногда в сумерки, с крылечка нашей
казармы, к арестантам, уже собравшимся с работы и лениво слонявшимся по
площадке острожного двора, из казарм в кухни и обратно. Присматривался к
ним и по лицам и движениям их старался узнавать, что они за люди и какие у
них характеры? Они же шлялись передо мной с нахмуренными лбами или уже
слишком развеселые (эти два вида наиболее встречаются и почти
характеристика каторги), ругались или просто разговаривали или, наконец,
прогуливались в одиночку, как будто в задумчивости, тихо, плавно, иные с
усталым и апатическим видом, другие (даже и здесь!) - с видом заносчивого
превосходства, с шапками набекрень, с тулупами внакидку, с дерзким, лукавым
видом и с нахальной пересмешкой. "Все это моя среда, мой теперешний мир, -
думал я, - с которым, хочу не хочу, а должен жить..." Я пробовал было
расспрашивать и разузнавать об них у Аким Акимыча, с которым очень любил
пить чай, чтоб не быть одному. Мимоходом сказать, чай, в это первое время,
был почти единственною моею пищею. От чаю Аким Акимыч не отказывался и сам
наставлял наш смешной, самодельный, маленький самовар из жести, который дал
мне на поддержание М. Аким Акимыч выпивал обыкновенно один стакан (у него
были и стаканы), выпивал молча и чинно, возвращая мне его, благодарил и
тотчас же принимался отделывать мое одеяло. Но того, что мне надо было
узнать, - сообщить не мог и даже не понимал, к чему я так особенно
интересуюсь характерами окружающих нас и ближайших к нам каторжных, и
слушал меня даже с какой-то хитренькой улыбочкой, очень мне памятной. "Нет,
видно, надо самому испытывать, а не расспрашивать", - подумал я.
На четвертый день, так же как и в тот раз, когда я ходил
перековываться, выстроились рано поутру арестанты, в два ряда, на площадке
перед кордегардией, у острожных ворот. Впереди, лицом к ним, и сзади -
вытянулись солдаты, с заряженными ружьями и с примкнутыми штыками. Солдат
имеет право стрелять в арестанта, если тот вздумает бежать от него; но в то
же время и отвечает за свой выстрел, если сделал его не в случае самой
крайней необходимости; то же самое и в случае открытого бунта каторжников.
Но кто же бы вздумал бежать явно? Явился инженерный офицер, кондуктор, а
также инженерные унтер-офицеры и солдаты, приставы над производившимися
работами. Сделали перекличку; часть арестантов, ходившая в швальни,
отправлявшаяся прежде всех; до них инженерное начальство и не касалось; они
работали собственно на острог и обшивали его. Затем отправились в
мастерские, а затем и на обыкновенные черные работы. В числе человек
двадцати других арестантов отп