но коверкал
слова), родимые же братцы мои и теперь еще в Москве свою лавку имеют, в
прохожем ряду ветром торгуют, купцы богатеющие.
- А ты чем торговал?
- А по разным качествам и мы происходили. Вот тогда-то, братцы, и
получил я первые двести...
- Неужто рублей! - подхватил один любопытный, даже вздрогнув, услышав
про такие деньги.
- Нет, милый человек, не рублей, а палок. Лука, а Лука!
- Кому Лука, а тебе Лука Кузьмич, - нехотя отозвался маленький и
тоненький арестантик с востреньким носиком.
- Ну Лука Кузьмич, черт с тобой, так уж и быть.
- Кому Лука Кузьмич, а тебе дядюшка.
- Ну, да черт с тобой и с дядюшкой, не стоит и говорить! А хорошее
было слово хотел сказать. Ну, так вот, братцы, как это случилось, что
недолго я нажил в Москве; дали мне там напоследок пятнадцать кнутиков да и
отправили вон. Вот я...
- Да за что отправили-то?.. - перебил один, прилежно следивший за
рассказом.
- А не ходи в карантин, не пей шпунтов, не играй на белендрясе; так
что я не успел, братцы, настоящим образом в Москве разбогатеть. А оченно,
оченно, оченно того хотел, чтоб богатым быть. И уж так мне этого хотелось,
что и не знаю, как и сказать.
Многие рассмеялись. Скуратов был, очевидно, из добровольных
весельчаков, или, лучше, шутов, которые как будто ставили себе в
обязанность развеселять своих угрюмых товарищей и, разумеется, ровно
ничего, кроме брани, за это не получали. Он принадлежал к особенному и
замечательному типу, о котором мне, может быть, еще придется поговорить.
- Да тебя и теперь вместо соболя бить можно, - заметил Лука Кузьмич. -
Ишь, одной одежи рублей на сто будет.
На Скуратове был самый ветхий, самый заношенный тулупишка, на котором
со всех сторон торчали заплаты. Он довольно равнодушно, но внимательно
осмотрел его сверху донизу.
- Голова зато дорого стоит, братцы, голова! - отвечал он. - Как и с
Москвой прощался, тем и утешен был, что голова со мной вместе пойдет.
Прощай, Москва, спасибо за баню, за вольный дух, славно исполосовали! А на
тулуп нечего тебе, милый человек, смотреть...
- Небось на твою голову смотреть?
- Да и голова-то у него не своя, а подаянная, - опять ввязался Лука. -
Ее ему в Тюмени Христа ради подали, как с партией проходил.
- Что ж ты, Скуратов, небось мастерство имел?
- Како мастерство! Поводырь был, гаргосов водил, у них голыши таскал,
- заметил один из нахмуренных, - вот и все его мастерство.
- Я действительно пробовал было сапоги тачать, - отвечал Скуратов,
совершенно не заметив колкого замечания. - Всего одну пару и стачал.
- Что ж, покупали?
- Да, нарвался такой, что, видно, бога не боялся, отца-мать не
почитал; наказал его господь, - купил.
Все вокруг Скуратова так и покатились со смеху.
- Да потом еще раз работал, уж здесь, - продолжал с чрезвычайным
хладнокровием Скуратов, - Степану Федорычу Поморцеву, поручику, головки
приставлял.
- Что ж он, доволен был?
- Нет, братцы, недоволен. На тысячу лет обругал да еще коленком
напинал мне сзади. Оченно уж рассердился. Эх, солгала моя жизнь, солгала
каторжная!
Погодя того немножко,
Ак-кулинин муж на двор... -
неожиданно залился он снова и пустился притопывать, вприпрыжку ногами.
- Ишь, безобразный человек! - проворчал шедший подле меня хохол, с
злобным презрением скосив на него глаза.
- Бесполезн
слова), родимые же братцы мои и теперь еще в Москве свою лавку имеют, в
прохожем ряду ветром торгуют, купцы богатеющие.
- А ты чем торговал?
- А по разным качествам и мы происходили. Вот тогда-то, братцы, и
получил я первые двести...
- Неужто рублей! - подхватил один любопытный, даже вздрогнув, услышав
про такие деньги.
- Нет, милый человек, не рублей, а палок. Лука, а Лука!
- Кому Лука, а тебе Лука Кузьмич, - нехотя отозвался маленький и
тоненький арестантик с востреньким носиком.
- Ну Лука Кузьмич, черт с тобой, так уж и быть.
- Кому Лука Кузьмич, а тебе дядюшка.
- Ну, да черт с тобой и с дядюшкой, не стоит и говорить! А хорошее
было слово хотел сказать. Ну, так вот, братцы, как это случилось, что
недолго я нажил в Москве; дали мне там напоследок пятнадцать кнутиков да и
отправили вон. Вот я...
- Да за что отправили-то?.. - перебил один, прилежно следивший за
рассказом.
- А не ходи в карантин, не пей шпунтов, не играй на белендрясе; так
что я не успел, братцы, настоящим образом в Москве разбогатеть. А оченно,
оченно, оченно того хотел, чтоб богатым быть. И уж так мне этого хотелось,
что и не знаю, как и сказать.
Многие рассмеялись. Скуратов был, очевидно, из добровольных
весельчаков, или, лучше, шутов, которые как будто ставили себе в
обязанность развеселять своих угрюмых товарищей и, разумеется, ровно
ничего, кроме брани, за это не получали. Он принадлежал к особенному и
замечательному типу, о котором мне, может быть, еще придется поговорить.
- Да тебя и теперь вместо соболя бить можно, - заметил Лука Кузьмич. -
Ишь, одной одежи рублей на сто будет.
На Скуратове был самый ветхий, самый заношенный тулупишка, на котором
со всех сторон торчали заплаты. Он довольно равнодушно, но внимательно
осмотрел его сверху донизу.
- Голова зато дорого стоит, братцы, голова! - отвечал он. - Как и с
Москвой прощался, тем и утешен был, что голова со мной вместе пойдет.
Прощай, Москва, спасибо за баню, за вольный дух, славно исполосовали! А на
тулуп нечего тебе, милый человек, смотреть...
- Небось на твою голову смотреть?
- Да и голова-то у него не своя, а подаянная, - опять ввязался Лука. -
Ее ему в Тюмени Христа ради подали, как с партией проходил.
- Что ж ты, Скуратов, небось мастерство имел?
- Како мастерство! Поводырь был, гаргосов водил, у них голыши таскал,
- заметил один из нахмуренных, - вот и все его мастерство.
- Я действительно пробовал было сапоги тачать, - отвечал Скуратов,
совершенно не заметив колкого замечания. - Всего одну пару и стачал.
- Что ж, покупали?
- Да, нарвался такой, что, видно, бога не боялся, отца-мать не
почитал; наказал его господь, - купил.
Все вокруг Скуратова так и покатились со смеху.
- Да потом еще раз работал, уж здесь, - продолжал с чрезвычайным
хладнокровием Скуратов, - Степану Федорычу Поморцеву, поручику, головки
приставлял.
- Что ж он, доволен был?
- Нет, братцы, недоволен. На тысячу лет обругал да еще коленком
напинал мне сзади. Оченно уж рассердился. Эх, солгала моя жизнь, солгала
каторжная!
Погодя того немножко,
Ак-кулинин муж на двор... -
неожиданно залился он снова и пустился притопывать, вприпрыжку ногами.
- Ишь, безобразный человек! - проворчал шедший подле меня хохол, с
злобным презрением скосив на него глаза.
- Бесполезн