т уже по своей воле. Несмотря ни на какие
клейма, кандалы и ненавистные пали острога, заслоняющие ему божий мир и
огораживающие его как зверя в клетке, он может достать вина, то есть
страшно запрещенное наслаждение, попользоваться клубничкой, даже иногда
(хоть и не всегда) подкупить своих ближайших начальников, инвалидов и даже
унтер-офицера, которые сквозь пальцы будут смотреть на то, что он нарушает
закон и дисциплину; даже может, сверх торгу, еще покуражиться над ними, а
покуражиться арестант ужасно любит, то есть представиться пред товарищами и
уверить даже себя хоть на время, что у него воли и власти несравненно
больше, чем кажется, - одним словом, может накутить, набуянить, разобидеть
кого-нибудь в прах и доказать ему, что он все это может, что все это в
"наших руках", то есть уверить себя в том, о чем бедняку и помыслить
невозможно. Кстати: вот отчего, может быть, в арестантах, даже в трезвом
виде, замечается всеобщая наклонность к куражу, к хвастовству, к
комическому и наивнейшему возвеличению собственной личности, хотя бы
призрачному. Наконец, во всем этом кутеже есть свой риск, - значит, все это
имеет хоть какой-нибудь призрак жизни, хоть отдаленный призрак свободы. А
чего не отдашь за свободу? Какой миллионщик, если б ему сдавили горло
петлей, не отдал бы всех своих миллионов за один глоток воздуха?
Удивляются иногда начальники, что вот какой-нибудь арестант жил себе
несколько лет так смирно, примерно, даже десяточным его сделали за
похвальное поведение, и вдруг решительно ни с того и с сего - точно бес в
него влез - зашалил, накутил, набуянил, а иногда даже просто на уголовное
преступление рискнул: или на явную непочтительность перед высшим
начальством, или убил кого-нибудь, или изнасиловал и проч. Смотрят на него
и удивляются. А между тем, может быть, вся-то причина этого внезапного
взрыва в том человеке, от которого всего менее можно было ожидать его, -
это тоскливое, судорожное проявление личности, инстинктивная тоска по самом
себе, желание заявить себя, свою приниженную личность, вдруг появляющееся и
доходящее до злобы, до бешенства, до омрачения рассудка, до припадка, до
судорог. Так, может быть, заживо схороненный в гробу и проснувшийся в нем,
колотит в свою крышу и силится сбросить ее, хотя, разумеется, рассудок мог
бы убедить его, что все его усилия останутся тщетными. Но в том-то и дело,
что тут уж не до рассудка: тут судороги. Возьмем еще в соображение, что
почти всякое самовольное проявление личности в арестанте считается
преступлением; а в таком случае, ему, естественно, все равно, что большое,
что малое преступление. Кутить - так уж кутить, рискнуть - так уж рискнуть
на все, даже хоть на убийство. И только ведь стоит начать: опьянеет потом
человек, даже не удержишь! А потом всячески бы лучше не доводить до этого.
Всем было бы спокойнее.
Да; но как это сделать?
VI
ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ
При вступлении в острог у меня было несколько денег; в руках с собой
было немного, из опасения, чтоб не отобрали, но на всякий случай было
спрятано, то есть заклеено, в переплете Евангелия, которое можно было
пронести в острог, несколько рублей. Эту книгу, с заклеенными в ней
деньгами, подарили мне еще в Тобольске те, которые тоже страдали в ссылке и
считали время ее уже десятилетиями и которые во всяком несчастном уже давно
привыкли видеть брата. Есть в Сибири, и почти всегда не переводится,
нескольк
клейма, кандалы и ненавистные пали острога, заслоняющие ему божий мир и
огораживающие его как зверя в клетке, он может достать вина, то есть
страшно запрещенное наслаждение, попользоваться клубничкой, даже иногда
(хоть и не всегда) подкупить своих ближайших начальников, инвалидов и даже
унтер-офицера, которые сквозь пальцы будут смотреть на то, что он нарушает
закон и дисциплину; даже может, сверх торгу, еще покуражиться над ними, а
покуражиться арестант ужасно любит, то есть представиться пред товарищами и
уверить даже себя хоть на время, что у него воли и власти несравненно
больше, чем кажется, - одним словом, может накутить, набуянить, разобидеть
кого-нибудь в прах и доказать ему, что он все это может, что все это в
"наших руках", то есть уверить себя в том, о чем бедняку и помыслить
невозможно. Кстати: вот отчего, может быть, в арестантах, даже в трезвом
виде, замечается всеобщая наклонность к куражу, к хвастовству, к
комическому и наивнейшему возвеличению собственной личности, хотя бы
призрачному. Наконец, во всем этом кутеже есть свой риск, - значит, все это
имеет хоть какой-нибудь призрак жизни, хоть отдаленный призрак свободы. А
чего не отдашь за свободу? Какой миллионщик, если б ему сдавили горло
петлей, не отдал бы всех своих миллионов за один глоток воздуха?
Удивляются иногда начальники, что вот какой-нибудь арестант жил себе
несколько лет так смирно, примерно, даже десяточным его сделали за
похвальное поведение, и вдруг решительно ни с того и с сего - точно бес в
него влез - зашалил, накутил, набуянил, а иногда даже просто на уголовное
преступление рискнул: или на явную непочтительность перед высшим
начальством, или убил кого-нибудь, или изнасиловал и проч. Смотрят на него
и удивляются. А между тем, может быть, вся-то причина этого внезапного
взрыва в том человеке, от которого всего менее можно было ожидать его, -
это тоскливое, судорожное проявление личности, инстинктивная тоска по самом
себе, желание заявить себя, свою приниженную личность, вдруг появляющееся и
доходящее до злобы, до бешенства, до омрачения рассудка, до припадка, до
судорог. Так, может быть, заживо схороненный в гробу и проснувшийся в нем,
колотит в свою крышу и силится сбросить ее, хотя, разумеется, рассудок мог
бы убедить его, что все его усилия останутся тщетными. Но в том-то и дело,
что тут уж не до рассудка: тут судороги. Возьмем еще в соображение, что
почти всякое самовольное проявление личности в арестанте считается
преступлением; а в таком случае, ему, естественно, все равно, что большое,
что малое преступление. Кутить - так уж кутить, рискнуть - так уж рискнуть
на все, даже хоть на убийство. И только ведь стоит начать: опьянеет потом
человек, даже не удержишь! А потом всячески бы лучше не доводить до этого.
Всем было бы спокойнее.
Да; но как это сделать?
VI
ПЕРВЫЙ МЕСЯЦ
При вступлении в острог у меня было несколько денег; в руках с собой
было немного, из опасения, чтоб не отобрали, но на всякий случай было
спрятано, то есть заклеено, в переплете Евангелия, которое можно было
пронести в острог, несколько рублей. Эту книгу, с заклеенными в ней
деньгами, подарили мне еще в Тобольске те, которые тоже страдали в ссылке и
считали время ее уже десятилетиями и которые во всяком несчастном уже давно
привыкли видеть брата. Есть в Сибири, и почти всегда не переводится,
нескольк