ый человек! - заметил другой окончательным и серьезным
тоном.
Я решительно не понимал, за что на Скуратова сердятся, да и вообще -
почему все веселые, как уже успел я заметить в эти первые дни, как будто
находились в некотором презрении? Гнев хохла и других я относил к
личностям. Но это были не личности, а гнев за то, что в Скуратове не было
выдержки, не было строгого напускного вида собственного достоинства,
которым заражена была вся каторга до педантства, - одним словом, за то, что
он был, по их же выражению, "бесполезный" человек. Однако на веселых не на
всех сердились и не всех так третировали, как Скуратова и других ему
подобных. Кто как с собой позволял обходиться: человек добродушный и без
затей тотчас же подвергался унижению. Это меня даже поразило. Но были и из
веселых, которые умели и любили огрызнуться и спуску никому не давали: тех
принуждены были уважать. Тут же, в этой же кучке людей, был один из таких
зубастых, а в сущности развеселый и премилейший человек, но которого с этой
стороны я узнал уже после, видный и рослый парень, с большой бородавкой на
щеке и с прекомическим выражением лица, впрочем довольно красивого и
сметливого. Называли его пионером, потому что когда-то он служил в
пионерах; теперь же находился в особом отделении. Про него мне еще придется
говорить.
Впрочем, и не все "серьезные" были так экспансивны, как негодующий на
веселость хохол. В каторге было несколько человек, метивших на первенство,
на знание всякого дела, на находчивость, на характер, на ум. Многие из
таких действительно были люди умные, с характером и действительно достигали
того, на что метили, то есть первенства и значительного нравственного
влияния на своих товарищей. Между собою эти умники были часто большие враги
- и каждый из них имел много ненавистников. На прочих арестантов они
смотрели с достоинством и даже с снисходительностью, ссор ненужных не
затевали, у начальства были на хорошем счету, на работах являлись как будто
распорядителями, и ни один из них не стал бы придираться, например, за
песни; до таких мелочей они не унижались. Со мной все такие были
замечательно вежливы, во все продолжение каторги, но не очень разговорчивы;
тоже как будто из достоинства. Об них тоже придется поговорить подробнее.
Пришли на берег. Внизу, на реке, стояла замерзшая в воде старая барка,
которую надо было ломать. На той стороне реки синела степь; вид был угрюмый
и пустынный. Я ждал, что так все и бросятся за работу, но об этом и не
думали. Иные расселись на валявшихся по берегу бревнах; почти все вытащили
из сапог кисеты с туземным табаком, продававшимся на базаре в листах по три
копейки за фунт, и коротенькие талиновые чубучки с маленькими деревянными
трубочками-самодельщиной. Трубки закурились; конвойные солдаты обтянули нас
цепью и с скучнейшим видом принялись нас стеречь.
- И кто догадался ломать эту барку? - промолвил один как бы про себя,
ни к кому, впрочем, не обращаясь. - Щепок, что ль захотелось?
- А кто нас не боится, тот и догадался, - заметил другой.
- Куда это мужичье-то валит? - помолчав, спросил первый, разумеется не
заметив ответа на прежний вопрос и указывая вдаль на толпу мужиков,
пробиравшихся куда-то гуськом по цельному снегу. Все лениво оборотились в
ту сторону и от нечего делать принялись их пересмеивать. Один из мужичков,
последний, шел как-то необыкновенно смешно, расставив руки и свесив набок
голову, на которой была длинная мужичья шапка,
тоном.
Я решительно не понимал, за что на Скуратова сердятся, да и вообще -
почему все веселые, как уже успел я заметить в эти первые дни, как будто
находились в некотором презрении? Гнев хохла и других я относил к
личностям. Но это были не личности, а гнев за то, что в Скуратове не было
выдержки, не было строгого напускного вида собственного достоинства,
которым заражена была вся каторга до педантства, - одним словом, за то, что
он был, по их же выражению, "бесполезный" человек. Однако на веселых не на
всех сердились и не всех так третировали, как Скуратова и других ему
подобных. Кто как с собой позволял обходиться: человек добродушный и без
затей тотчас же подвергался унижению. Это меня даже поразило. Но были и из
веселых, которые умели и любили огрызнуться и спуску никому не давали: тех
принуждены были уважать. Тут же, в этой же кучке людей, был один из таких
зубастых, а в сущности развеселый и премилейший человек, но которого с этой
стороны я узнал уже после, видный и рослый парень, с большой бородавкой на
щеке и с прекомическим выражением лица, впрочем довольно красивого и
сметливого. Называли его пионером, потому что когда-то он служил в
пионерах; теперь же находился в особом отделении. Про него мне еще придется
говорить.
Впрочем, и не все "серьезные" были так экспансивны, как негодующий на
веселость хохол. В каторге было несколько человек, метивших на первенство,
на знание всякого дела, на находчивость, на характер, на ум. Многие из
таких действительно были люди умные, с характером и действительно достигали
того, на что метили, то есть первенства и значительного нравственного
влияния на своих товарищей. Между собою эти умники были часто большие враги
- и каждый из них имел много ненавистников. На прочих арестантов они
смотрели с достоинством и даже с снисходительностью, ссор ненужных не
затевали, у начальства были на хорошем счету, на работах являлись как будто
распорядителями, и ни один из них не стал бы придираться, например, за
песни; до таких мелочей они не унижались. Со мной все такие были
замечательно вежливы, во все продолжение каторги, но не очень разговорчивы;
тоже как будто из достоинства. Об них тоже придется поговорить подробнее.
Пришли на берег. Внизу, на реке, стояла замерзшая в воде старая барка,
которую надо было ломать. На той стороне реки синела степь; вид был угрюмый
и пустынный. Я ждал, что так все и бросятся за работу, но об этом и не
думали. Иные расселись на валявшихся по берегу бревнах; почти все вытащили
из сапог кисеты с туземным табаком, продававшимся на базаре в листах по три
копейки за фунт, и коротенькие талиновые чубучки с маленькими деревянными
трубочками-самодельщиной. Трубки закурились; конвойные солдаты обтянули нас
цепью и с скучнейшим видом принялись нас стеречь.
- И кто догадался ломать эту барку? - промолвил один как бы про себя,
ни к кому, впрочем, не обращаясь. - Щепок, что ль захотелось?
- А кто нас не боится, тот и догадался, - заметил другой.
- Куда это мужичье-то валит? - помолчав, спросил первый, разумеется не
заметив ответа на прежний вопрос и указывая вдаль на толпу мужиков,
пробиравшихся куда-то гуськом по цельному снегу. Все лениво оборотились в
ту сторону и от нечего делать принялись их пересмеивать. Один из мужичков,
последний, шел как-то необыкновенно смешно, расставив руки и свесив набок
голову, на которой была длинная мужичья шапка,