конвойного бежать было невозможно. Надо было подговорить с
собой вместе конвойного. В одном из батальонов, стоявших в крепости, служил
один поляк, энергический человек и, может быть, достойный лучшей участи,
человек уже пожилой, молодцеватый, серьезный. Смолоду, только что придя на
службу в Сибирь, он бежал от глубокой тоски по родине. Его поймали,
наказали и года два продержали в арестантских ротах. Когда его поворотили
опять в солдаты, он одумался и стал служить ревностно, изо всех сил. За
отличие его сделали ефрейтором. Это был человек с честолюбием,
самонадеянный и знавший себе цену. Он так и смотрел, так и говорил, как
знающий себе цену. Я несколько раз в эти годы встречал его между нашими
конвойными. Мне кое-что говорили о нем и поляки. Мне показалось, что
прежняя тоска обратилась в нем в ненависть, скрытую, глухую, всегдашнюю.
Этот человек мог решиться на все, и Куликов не ошибся, выбрав его
товарищем. Фамилия его была Коллер. Они сговорились и назначили день. Это
было в июне месяце, в жаркие дни. Климат в этом городе довольно ровный;
летом погода стоит постоянная, горячая: а это и на руку бродяге.
Разумеется, они никак не могли пуститься прямо с места, из крепости: весь
город стоит на юру, открытый со всех сторон. Кругом на довольно далекое
пространство нет леса. Надо было переодеться в обывательский костюм, а для
этого сначала пробраться в форштадт, где у Куликова издавна был притон. Не
знаю, были ли форштадтские благоприятели их в полном секрете. Надо
полагать, что были, хотя потом, при деле, это не совсем объяснилось. В этот
год в одном углу форштадта только что начинала свое поприще одна молодая и
весьма пригожая девица, по прозвищу Ванька-Танька, подававшая большие
надежды и отчасти осуществившая их впоследствии. Звали ее тоже: огонь.
Кажется, и она тут принимала некоторое участие. Куликов разорялся на нее
уже целый год. Наши молодцы вышли утром на разводку и ловко устроили так,
что их отправили с арестантом Шилкиным, печником и штукатурщиком,
штукатурить батальонные пустые казармы, из которых солдаты давно уже вышли
в лагери. А-в и Куликов отправились с ним в качестве подносчиков. Коллер
подвернулся в конвойные, а так как за троими требовалось двух конвойных, то
Коллеру, как старому служивому и ефрейтору, охотно поручили молодого
рекрутика в видах наставления и обучения его конвойному делу. Стало быть,
имели же наши беглецы сильнейшее влияние на Коллера и поверил же он им,
когда после долголетней и удачной в последние годы службы он, человек
умный, солидный, расчетливый, решился за ними следовать.
Они пришли в казармы. Было часов шесть утра. Кроме их, никого не было.
Поработав с час, Куликов и А-в сказали Шилкину, что пойдут в мастерскую,
во-первых, чтоб повидать кого-то, а во-вторых, кстати уж и захватят
какой-то инструмент, который оказался в недостаче. С Шилкиным надо было
вести дело хитро, то есть как можно натуральнее. Он был москвич, печник по
ремеслу, из московских мещан, хитрый, пронырливый, умный, малоречистый.
Наружностью он был щедушный и испитой. Ему бы век ходить в жилетке и
халате, по-московски, но судьба сделала иначе, и после долгих странствий он
засел у нас навсегда в особом отделении, то есть в разряде самых страшных
военных преступников. Чем он заслужил такую карьеру, не знаю; но особенного
недовольства в нем никогда не замечалось; вел он себя смирно и ровно;
иногда только напивался как сапожник, но вел себя и тут хорошо. В секрете,
разумеется, он не
собой вместе конвойного. В одном из батальонов, стоявших в крепости, служил
один поляк, энергический человек и, может быть, достойный лучшей участи,
человек уже пожилой, молодцеватый, серьезный. Смолоду, только что придя на
службу в Сибирь, он бежал от глубокой тоски по родине. Его поймали,
наказали и года два продержали в арестантских ротах. Когда его поворотили
опять в солдаты, он одумался и стал служить ревностно, изо всех сил. За
отличие его сделали ефрейтором. Это был человек с честолюбием,
самонадеянный и знавший себе цену. Он так и смотрел, так и говорил, как
знающий себе цену. Я несколько раз в эти годы встречал его между нашими
конвойными. Мне кое-что говорили о нем и поляки. Мне показалось, что
прежняя тоска обратилась в нем в ненависть, скрытую, глухую, всегдашнюю.
Этот человек мог решиться на все, и Куликов не ошибся, выбрав его
товарищем. Фамилия его была Коллер. Они сговорились и назначили день. Это
было в июне месяце, в жаркие дни. Климат в этом городе довольно ровный;
летом погода стоит постоянная, горячая: а это и на руку бродяге.
Разумеется, они никак не могли пуститься прямо с места, из крепости: весь
город стоит на юру, открытый со всех сторон. Кругом на довольно далекое
пространство нет леса. Надо было переодеться в обывательский костюм, а для
этого сначала пробраться в форштадт, где у Куликова издавна был притон. Не
знаю, были ли форштадтские благоприятели их в полном секрете. Надо
полагать, что были, хотя потом, при деле, это не совсем объяснилось. В этот
год в одном углу форштадта только что начинала свое поприще одна молодая и
весьма пригожая девица, по прозвищу Ванька-Танька, подававшая большие
надежды и отчасти осуществившая их впоследствии. Звали ее тоже: огонь.
Кажется, и она тут принимала некоторое участие. Куликов разорялся на нее
уже целый год. Наши молодцы вышли утром на разводку и ловко устроили так,
что их отправили с арестантом Шилкиным, печником и штукатурщиком,
штукатурить батальонные пустые казармы, из которых солдаты давно уже вышли
в лагери. А-в и Куликов отправились с ним в качестве подносчиков. Коллер
подвернулся в конвойные, а так как за троими требовалось двух конвойных, то
Коллеру, как старому служивому и ефрейтору, охотно поручили молодого
рекрутика в видах наставления и обучения его конвойному делу. Стало быть,
имели же наши беглецы сильнейшее влияние на Коллера и поверил же он им,
когда после долголетней и удачной в последние годы службы он, человек
умный, солидный, расчетливый, решился за ними следовать.
Они пришли в казармы. Было часов шесть утра. Кроме их, никого не было.
Поработав с час, Куликов и А-в сказали Шилкину, что пойдут в мастерскую,
во-первых, чтоб повидать кого-то, а во-вторых, кстати уж и захватят
какой-то инструмент, который оказался в недостаче. С Шилкиным надо было
вести дело хитро, то есть как можно натуральнее. Он был москвич, печник по
ремеслу, из московских мещан, хитрый, пронырливый, умный, малоречистый.
Наружностью он был щедушный и испитой. Ему бы век ходить в жилетке и
халате, по-московски, но судьба сделала иначе, и после долгих странствий он
засел у нас навсегда в особом отделении, то есть в разряде самых страшных
военных преступников. Чем он заслужил такую карьеру, не знаю; но особенного
недовольства в нем никогда не замечалось; вел он себя смирно и ровно;
иногда только напивался как сапожник, но вел себя и тут хорошо. В секрете,
разумеется, он не