дело. Весть
уже облетела всех. Все принимали известие с какою-то необыкновенною,
затаенною радостью. У всех как-то вздрогнуло сердце... Кроме того, что этот
случай нарушил монотонную жизнь острога и раскопал муравейник, - побег, и
такой побег, как-то родственно отозвался во всех душах и расшевелил в них
давно забытые струны; что-то вроде надежды, удали, возможности переменить
свою участь зашевелилось во всех сердцах. "Бежали же ведь люди: почему ж?..
" И каждый при этой мысли приободрялся и с вызывающим видом смотрел на
других. По крайней мере все вдруг стали какие-то гордые и свысока начали
поглядывать на унтер-офицеров. Разумеется, в острог тотчас же налетело
начальство. Приехал и сам комендант. Наши приободрились и смотрели смело,
даже несколько презрительно и с какой-то молчаливой, строгой солидностью:
"Мы, дескать, умеем дела обделывать". Само собой, что о всеобщем посещении
начальства у нас тотчас же предугадали. Предугадали тоже, что непременно
будут обыски, и заранее все припрятали. Знали, что начальство в этих
случаях всегда крепко задним умом. Так и случилось: была большая суматоха;
все перерыли, все переискали и - ничего не нашли, разумеется. На
послеобеденную работу отправили арестантов под конвоем усиленным. Ввечеру
караульные наведывались в остроге поминутно; пересчитали людей лишний раз
против обыкновенного; при этом обсчитались раза два против обыкновенного.
От этого вышла опять суетня: выгнали всех на двор и сосчитали сызнова.
Потом просчитали еще раз по казармам... Одним словом, много было хлопот.
Но арестанты и в ус себе не дули. Все они смотрели чрезвычайно
независимо и, как это всегда водится в таких случаях, вели себя
необыкновенно чинно во весь этот вечер: "Ни к чему, значит, придраться
нельзя". Само собою, начальство думало: "Не остались ли в остроге
соумышленники бежавших?" - и велело присматривать, прислушиваться к
арестантам. Но арестанты только смеялись. "Таково ли это дело, чтоб
оставлять по себе соумышленников!" "Дело это тихими стопами делается, а не
как иначе". "Да и такой ли человек Куликов, такой ли человек А-в, чтоб в
этаком деле концов не сохранить?" Сделано мастерски, шито-крыто. Народ
сквозь медные трубы прошел; сквозь запертые двери пройдут!" Одним словом,
Куликов и А-в возросли в своей славе; все гордились ими. Чувствовали, что
подвиг их дойдет до отдаленнейшего потомства каторжных, острог переживет.
- Народ мастер! - говорили одни.
- Вот думали, что у нас не бегут. Бежали же!.. - прибавляли другие.
- Бежали! - выискался третий, с некоторою властью озираясь кругом. -
Да кто бежал-то?.. Тебе, что ли, пара?
В другое время арестант, к которому относились эти слова, непременно
отвечал бы на вызов и защитил свою честь. Но теперь он скромно промолчал.
"В самом деле, не все ж такие, как Куликов и А-в; покажи себя сначала..."
- И чего это мы, братцы, взаправду живет здесь? - прерывает молчание
четвертый, скромно сидящий у кухонного окошка, говоря несколько нараспев от
какого-то расслабленного, но втайне самодовольного чувства и подпирая
ладонью щеку. - Что мы здесь? Жили - не люди, померли - не покойники. Э-эх!
- Дело не башмак. С ноги не сбросишь. Чего э-эх?
- Да вот же Куликов... - ввязался было один из горячих, молодой и
желторотый паренек.
- Куликов! - подхватывает тотчас же другой, презрительно скосив глаза
на желторотого парня. - Куликов!..
То есть это значит: много ли Куликовых-т
уже облетела всех. Все принимали известие с какою-то необыкновенною,
затаенною радостью. У всех как-то вздрогнуло сердце... Кроме того, что этот
случай нарушил монотонную жизнь острога и раскопал муравейник, - побег, и
такой побег, как-то родственно отозвался во всех душах и расшевелил в них
давно забытые струны; что-то вроде надежды, удали, возможности переменить
свою участь зашевелилось во всех сердцах. "Бежали же ведь люди: почему ж?..
" И каждый при этой мысли приободрялся и с вызывающим видом смотрел на
других. По крайней мере все вдруг стали какие-то гордые и свысока начали
поглядывать на унтер-офицеров. Разумеется, в острог тотчас же налетело
начальство. Приехал и сам комендант. Наши приободрились и смотрели смело,
даже несколько презрительно и с какой-то молчаливой, строгой солидностью:
"Мы, дескать, умеем дела обделывать". Само собой, что о всеобщем посещении
начальства у нас тотчас же предугадали. Предугадали тоже, что непременно
будут обыски, и заранее все припрятали. Знали, что начальство в этих
случаях всегда крепко задним умом. Так и случилось: была большая суматоха;
все перерыли, все переискали и - ничего не нашли, разумеется. На
послеобеденную работу отправили арестантов под конвоем усиленным. Ввечеру
караульные наведывались в остроге поминутно; пересчитали людей лишний раз
против обыкновенного; при этом обсчитались раза два против обыкновенного.
От этого вышла опять суетня: выгнали всех на двор и сосчитали сызнова.
Потом просчитали еще раз по казармам... Одним словом, много было хлопот.
Но арестанты и в ус себе не дули. Все они смотрели чрезвычайно
независимо и, как это всегда водится в таких случаях, вели себя
необыкновенно чинно во весь этот вечер: "Ни к чему, значит, придраться
нельзя". Само собою, начальство думало: "Не остались ли в остроге
соумышленники бежавших?" - и велело присматривать, прислушиваться к
арестантам. Но арестанты только смеялись. "Таково ли это дело, чтоб
оставлять по себе соумышленников!" "Дело это тихими стопами делается, а не
как иначе". "Да и такой ли человек Куликов, такой ли человек А-в, чтоб в
этаком деле концов не сохранить?" Сделано мастерски, шито-крыто. Народ
сквозь медные трубы прошел; сквозь запертые двери пройдут!" Одним словом,
Куликов и А-в возросли в своей славе; все гордились ими. Чувствовали, что
подвиг их дойдет до отдаленнейшего потомства каторжных, острог переживет.
- Народ мастер! - говорили одни.
- Вот думали, что у нас не бегут. Бежали же!.. - прибавляли другие.
- Бежали! - выискался третий, с некоторою властью озираясь кругом. -
Да кто бежал-то?.. Тебе, что ли, пара?
В другое время арестант, к которому относились эти слова, непременно
отвечал бы на вызов и защитил свою честь. Но теперь он скромно промолчал.
"В самом деле, не все ж такие, как Куликов и А-в; покажи себя сначала..."
- И чего это мы, братцы, взаправду живет здесь? - прерывает молчание
четвертый, скромно сидящий у кухонного окошка, говоря несколько нараспев от
какого-то расслабленного, но втайне самодовольного чувства и подпирая
ладонью щеку. - Что мы здесь? Жили - не люди, померли - не покойники. Э-эх!
- Дело не башмак. С ноги не сбросишь. Чего э-эх?
- Да вот же Куликов... - ввязался было один из горячих, молодой и
желторотый паренек.
- Куликов! - подхватывает тотчас же другой, презрительно скосив глаза
на желторотого парня. - Куликов!..
То есть это значит: много ли Куликовых-т