всяким то же самое
должно случиться, если он попадет в тюрьму на срок, в цвете лет и сил.
Но что об этом!.. Лучше расскажу еще что-нибудь, чтоб уж не кончить
слишком резким отрубом.
Мне пришло в голову, что, пожалуй, кто-нибудь спросит: неужели из
каторги нельзя было никому убежать и во все эти года никто у нас не бежал?
Я писал уже, что арестант, пробывший два-три года в остроге, начинает уже
ценить эти годы и невольно приходит к расчету, что лучше дожить остальные
без хлопот, без опасностей и выйти наконец законным образом на поселение.
Но такой расчет помещается только в голове арестанта, присланного не на
долгий срок. Долголетний, пожалуй бы, и готов рискнуть... Но у нас как-то
этого на делалось. Не знаю, трусили ль очень, присмотр ли был особенно
строгий, военный, местность ли нашего города во многом не
благоприятствовала (степная, открытая) - трудно сказать. Я думаю, все эти
причины имели свое влияние. Действительно, убежать от нас было трудновато.
А между тем и при мне случилось одно такое дело: двое рискнули, и даже из
самых важных преступников...
После смены майора А-в (тот, который шпионил ему на острог) остался
совершенно один, без протекции. Он был еще очень молодой человек, но
характер его укреплялся и устанавливался с летами. Вообще это был человек
дерзкий, решительный и даже очень смышленый. Он хоть бы и продолжал
шпионить и промышлять разными подземными способами, если б ему дали
свободу, но уж не попался бы теперь так глупо и нерасчетливо, как прежде,
поплатившись за свою глупость ссылкой. Он упражнялся у нас отчасти и в
фальшивых паспортах. Не говорю, впрочем, утвердительно. Так слышал я от
наших арестантов. Говорили, что он работал в этом роде, еще когда ходил к
плац-майору на кухню, и, разумеется, извлек из этого посильный доход. Одним
словом, он, кажется, мог решиться на все, чтоб переменить свою участь. Я
имел случай узнать его душу: цинизм его доходил до возмутительно дерзости,
до самой холодной насмешки и возбуждал непреодолимое отвращение. Мне
кажется, если б ему очень захотелось выпить шкалик вина и если б шкалик
можно было получить не иначе, как зарезав кого-нибудь, то он непременно
зарезал, если б только это можно было сделать втихомолку, чтоб никто не
узнал. В остроге он научился расчету. Вот на этого-то человека и обратил
внимание особого отделения арестант Куликов.
Я уже говорил о Куликове. Человек он был немолодой, но страстный,
живучий, сильный, с чрезвычайными и разнообразными способностями. В нем
была сила, и ему еще хотелось пожить; таким людям до самой глубокой
старости все еще хочется жить. И если б я стал дивиться, отчего у нас не
бегут, то, разумеется, подивился бы на первого Куликова. Но Куликов
решился. Кто на кого из них имел больше влияния: А-в на Куликова, или
Куликов на А-ва? - не знаю, но оба друг друга стоили и для этого дела были
люди взаимно подходящие. Они сдружились. Мне кажется, Куликов рассчитывал,
что А-в приготовит паспорты. А-в был из дворян, был хорошего общества - это
сулило некоторое разнообразие в будущих приключениях, только бы добраться
до России. Кто знает, как они сговорились и какие у них были надежды; но,
уж верно, надежды их выходили из обыкновенной рутины сибирского
бродяжничества. Куликов был от природы актер, мог выбирать многие и
разнообразные роли в жизни; мог на многое надеяться, по крайней мере на
разнообразие. Таких людей должен был давить острог. Они сговорились бежать.
Но без
должно случиться, если он попадет в тюрьму на срок, в цвете лет и сил.
Но что об этом!.. Лучше расскажу еще что-нибудь, чтоб уж не кончить
слишком резким отрубом.
Мне пришло в голову, что, пожалуй, кто-нибудь спросит: неужели из
каторги нельзя было никому убежать и во все эти года никто у нас не бежал?
Я писал уже, что арестант, пробывший два-три года в остроге, начинает уже
ценить эти годы и невольно приходит к расчету, что лучше дожить остальные
без хлопот, без опасностей и выйти наконец законным образом на поселение.
Но такой расчет помещается только в голове арестанта, присланного не на
долгий срок. Долголетний, пожалуй бы, и готов рискнуть... Но у нас как-то
этого на делалось. Не знаю, трусили ль очень, присмотр ли был особенно
строгий, военный, местность ли нашего города во многом не
благоприятствовала (степная, открытая) - трудно сказать. Я думаю, все эти
причины имели свое влияние. Действительно, убежать от нас было трудновато.
А между тем и при мне случилось одно такое дело: двое рискнули, и даже из
самых важных преступников...
После смены майора А-в (тот, который шпионил ему на острог) остался
совершенно один, без протекции. Он был еще очень молодой человек, но
характер его укреплялся и устанавливался с летами. Вообще это был человек
дерзкий, решительный и даже очень смышленый. Он хоть бы и продолжал
шпионить и промышлять разными подземными способами, если б ему дали
свободу, но уж не попался бы теперь так глупо и нерасчетливо, как прежде,
поплатившись за свою глупость ссылкой. Он упражнялся у нас отчасти и в
фальшивых паспортах. Не говорю, впрочем, утвердительно. Так слышал я от
наших арестантов. Говорили, что он работал в этом роде, еще когда ходил к
плац-майору на кухню, и, разумеется, извлек из этого посильный доход. Одним
словом, он, кажется, мог решиться на все, чтоб переменить свою участь. Я
имел случай узнать его душу: цинизм его доходил до возмутительно дерзости,
до самой холодной насмешки и возбуждал непреодолимое отвращение. Мне
кажется, если б ему очень захотелось выпить шкалик вина и если б шкалик
можно было получить не иначе, как зарезав кого-нибудь, то он непременно
зарезал, если б только это можно было сделать втихомолку, чтоб никто не
узнал. В остроге он научился расчету. Вот на этого-то человека и обратил
внимание особого отделения арестант Куликов.
Я уже говорил о Куликове. Человек он был немолодой, но страстный,
живучий, сильный, с чрезвычайными и разнообразными способностями. В нем
была сила, и ему еще хотелось пожить; таким людям до самой глубокой
старости все еще хочется жить. И если б я стал дивиться, отчего у нас не
бегут, то, разумеется, подивился бы на первого Куликова. Но Куликов
решился. Кто на кого из них имел больше влияния: А-в на Куликова, или
Куликов на А-ва? - не знаю, но оба друг друга стоили и для этого дела были
люди взаимно подходящие. Они сдружились. Мне кажется, Куликов рассчитывал,
что А-в приготовит паспорты. А-в был из дворян, был хорошего общества - это
сулило некоторое разнообразие в будущих приключениях, только бы добраться
до России. Кто знает, как они сговорились и какие у них были надежды; но,
уж верно, надежды их выходили из обыкновенной рутины сибирского
бродяжничества. Куликов был от природы актер, мог выбирать многие и
разнообразные роли в жизни; мог на многое надеяться, по крайней мере на
разнообразие. Таких людей должен был давить острог. Они сговорились бежать.
Но без