... Только к вечеру:
"Акулька! я тебя теперь убью, говорю". Ночь-то этто не спится, вышел в сени
кваску испить, а тут и заря заниматься стала. Я в избу вошел. "Акулька,
говорю, собирайся на заимку ехать". А я еще и допрежь того собирался, и
матушка знала, что поедем. "Вот это, говорит, дело: пора страдная, а
работник, слышно, там третий день животом лежит". Я телегу запрег, молчу.
Из нашего-то города как выехать, тут сейчас тебе бор пойдет на пятнадцать
верст, а за бором-то наша заимка. Версты три бором проехали, я лошадь
остановил: "Вставай, говорю, Акулина; твой конец пришел". Она смотрит на
меня, испужалась, встала передо мной, молчит. "Надоела ты мне, говорю;
молись богу!" Да как схвачу ее за волосы; косы-то были такие толстые,
длинные, на руку их замотал, да сзади ее с обеих сторон коленками придавил,
вынул нож, голову-то ей загнул назад да как тилисну по горлу ножом... Она
как закричит, кровь-то как брызнет, я нож бросил, обхватил ее руками-то
спереди, лег на землю, обнял ее и кричу над ней, ревма-реву; и она кричит,
и я кричу; вся трепещет, бьется из рук-то, а кровь-то на меня, кровь-то - и
на лицо-то и на руки так и хлещет, так и хлещет. Бросил я ее, страх на меня
напал, и лошадь бросил, а сам бежать, бежать, домой к себе по задам
забежал, да в баню: баня у нас такая старая, неслужащая стояла; под полок
забился и сижу там. До ночи там просидел.
- А Акулька-то?
- А она-то, знать, после меня встала и тоже домой пошла. Так ее за сто
шагов уж от того места потом нашли.
- Недорезал, значит.
- Да... - Шишков на минуту остановился.
- Этта жила такая есть, - заметил Черевин, - коли ее, эту самую жилу,
с первого раза не перерезать, то все будет биться человек, и сколько бы
крови ни вытекло, не помрет.
- Да она ж померла. Мертвую повечеру-то нашли. Дали знать, меня стали
искать и разыскали уж к ночи, в бане... Вот уж четвертый год, почитай,
здесь живу, - прибавил он помолчав.
- Гм... Оно, конечно, коли не бить - не будет добра, - хладнокровно и
методически заметил Черевин, опять вынимая рожок. Он начал нюхать, долго и
с расстановкой. - Опять-таки тоже, парень, - продолжал он, - выходишь ты
сам по себе оченно глуп. Я тоже этак свою жену с полюбовником раз застал.
Так я ее зазвал в сарай; повод сложил надвое. "Кому, говорю, присягаешь?
Кому присягаешь?" Да уж драл ее, драл, поводом-то, драл-драл, часа полтора
ее драл, так она мне: "Ноги, кричит, твои буду мыть да воду эту пить".
Овдотьей звали ее.
V
ЛЕТНЯЯ ПОРА
Но вот уже и начало апреля, вот уже приближается и святая неделя.
Мало-помалу начинаются и летние работы. Солнце с каждым днем все теплее и
ярче; воздух пахнет весною и раздражительно действует на организм.
Наступающие красные дни волнуют и закованного человека, рождают и в нем
какие-то желания, стремления, тоску. Кажется, еще сильнее грустишь о
свободе под ярким солнечным лучом, чем в ненастный зимний или осенний день,
и это заметно на всех арестантах. Они как будто и рады светлым дням, но
вместе с тем в них усиливается какая-то нетерпеливость, порывчатость.
Право, я заметил, что весной как будто чаще случались у нас острожные
ссоры. Чаще слышался шум, крик, гам, затевались истории; а вместе с тем,
случалось, подметишь вдруг где-нибудь на работе чей-нибудь задумчивый и
упорный взгляд в синеющую даль, куда-нибудь туда, на другой берег Иртыша,
где начинается
"Акулька! я тебя теперь убью, говорю". Ночь-то этто не спится, вышел в сени
кваску испить, а тут и заря заниматься стала. Я в избу вошел. "Акулька,
говорю, собирайся на заимку ехать". А я еще и допрежь того собирался, и
матушка знала, что поедем. "Вот это, говорит, дело: пора страдная, а
работник, слышно, там третий день животом лежит". Я телегу запрег, молчу.
Из нашего-то города как выехать, тут сейчас тебе бор пойдет на пятнадцать
верст, а за бором-то наша заимка. Версты три бором проехали, я лошадь
остановил: "Вставай, говорю, Акулина; твой конец пришел". Она смотрит на
меня, испужалась, встала передо мной, молчит. "Надоела ты мне, говорю;
молись богу!" Да как схвачу ее за волосы; косы-то были такие толстые,
длинные, на руку их замотал, да сзади ее с обеих сторон коленками придавил,
вынул нож, голову-то ей загнул назад да как тилисну по горлу ножом... Она
как закричит, кровь-то как брызнет, я нож бросил, обхватил ее руками-то
спереди, лег на землю, обнял ее и кричу над ней, ревма-реву; и она кричит,
и я кричу; вся трепещет, бьется из рук-то, а кровь-то на меня, кровь-то - и
на лицо-то и на руки так и хлещет, так и хлещет. Бросил я ее, страх на меня
напал, и лошадь бросил, а сам бежать, бежать, домой к себе по задам
забежал, да в баню: баня у нас такая старая, неслужащая стояла; под полок
забился и сижу там. До ночи там просидел.
- А Акулька-то?
- А она-то, знать, после меня встала и тоже домой пошла. Так ее за сто
шагов уж от того места потом нашли.
- Недорезал, значит.
- Да... - Шишков на минуту остановился.
- Этта жила такая есть, - заметил Черевин, - коли ее, эту самую жилу,
с первого раза не перерезать, то все будет биться человек, и сколько бы
крови ни вытекло, не помрет.
- Да она ж померла. Мертвую повечеру-то нашли. Дали знать, меня стали
искать и разыскали уж к ночи, в бане... Вот уж четвертый год, почитай,
здесь живу, - прибавил он помолчав.
- Гм... Оно, конечно, коли не бить - не будет добра, - хладнокровно и
методически заметил Черевин, опять вынимая рожок. Он начал нюхать, долго и
с расстановкой. - Опять-таки тоже, парень, - продолжал он, - выходишь ты
сам по себе оченно глуп. Я тоже этак свою жену с полюбовником раз застал.
Так я ее зазвал в сарай; повод сложил надвое. "Кому, говорю, присягаешь?
Кому присягаешь?" Да уж драл ее, драл, поводом-то, драл-драл, часа полтора
ее драл, так она мне: "Ноги, кричит, твои буду мыть да воду эту пить".
Овдотьей звали ее.
V
ЛЕТНЯЯ ПОРА
Но вот уже и начало апреля, вот уже приближается и святая неделя.
Мало-помалу начинаются и летние работы. Солнце с каждым днем все теплее и
ярче; воздух пахнет весною и раздражительно действует на организм.
Наступающие красные дни волнуют и закованного человека, рождают и в нем
какие-то желания, стремления, тоску. Кажется, еще сильнее грустишь о
свободе под ярким солнечным лучом, чем в ненастный зимний или осенний день,
и это заметно на всех арестантах. Они как будто и рады светлым дням, но
вместе с тем в них усиливается какая-то нетерпеливость, порывчатость.
Право, я заметил, что весной как будто чаще случались у нас острожные
ссоры. Чаще слышался шум, крик, гам, затевались истории; а вместе с тем,
случалось, подметишь вдруг где-нибудь на работе чей-нибудь задумчивый и
упорный взгляд в синеющую даль, куда-нибудь туда, на другой берег Иртыша,
где начинается