ыл очень маленький мужичонка,
лет уже пятидесяти, чрезвычайно смирный, с чрезвычайно спокойным и даже
тупым лицом, спокойным до идиотства. Летом он любил сидеть на солнышке и
непременно, бывало, мурлычет про себя какую-нибудь песенку, но так тихо,
что за пять шагов от него уже не слышно. Черты лица его были какие-то
одеревенелые; ел он мало, все больше хлебушка; никогда-то он не купил ни
одного калача, ни шкалика вина; да вряд ли у него и были когда-нибудь
деньги, вряд ли даже он умел и считать. Ко всему он относился совершенно
спокойно. Острожных собак иногда кормил из своих рук, а у нас острожных
собак никто не кормил. Да русский человек вообще не любит кормить собак.
Говорят, он был женат, и даже раза два; говорили, что у него есть где-то
дети... За что он попал в острог, совершенно не знаю. Наши все ждали, что
он и от нас улизнет; но или время его не пришло, или уж года ушли, но он
жил себе да поживал, как-то созерцательно относясь ко всей этой странной
среде, окружавшей его. Впрочем, положиться было нельзя; хотя, казалось бы,
и зачем ему было бежать, что за выигрыш? А между тем все-таки, в целом,
лесная, бродячая жизнь - рай перед острожной. Это так понятно; да и не
может быть никакого сравнения. Хоть тяжелая доля, да все своя воля. Вот
почему всякий арестант на Руси, где бы он ни сидел, становится как-то
беспокоен весною, с первыми приветными лучами весеннего солнца. Хоть и
далеко не всякий намерен бежать: положительно можно сказать, что решается
на это, по трудности и по ответственности, из сотни один; но зато остальные
девяносто девять хоть помечтают о том, как бы можно было бежать и куда бы
это бежать; хоть душу себе отведут на одном желании на одном представлении
возможности. Иной хоть припомнит, как он прежде когда-то бегал... Я говорю
теперь о решеных. Но, разумеется, гораздо чаще и всех больше решаются на
побег из подсудимых. Решеные же на срок только раз бегают в начале своего
арестантства. Отбыв же два-три года каторги, арестант уже начинает ценить
эти годы и мало-помалу соглашается про себя лучше уж закончить законным
образом свой рабочий термин и выйти на поселение, чем решиться на такой
риск и на такую гибель в случае неудачи. А неудача так возможна. Только
разве десятому удается переменить свою участь. Из решеных рискуют тоже чаще
других бежать осужденные на слишком долгие сроки. Пятнадцать-двадцать лет
кажутся бесконечностью, и решеный на такой срок постоянно готов помечтать о
перемене участи, хотя бы десять лет уже отбыл в каторге. Наконец, и клеймы
отчасти мешают рисковать на побег. Переменить же участь - технический
термин. Так и на допросах, если уличат в побеге, арестант отвечает, что он
хотел переменить свою участь. Это немного книжное выражение буквально
приложимо к этому делу. Всякий бегун имеет в виду не то что освободиться
совсем, - он знает, что это почти невозможно, - но или попасть в другое
заведение, или угодить на поселение, или судиться вновь, по новому
преступлению, - совершенному уже по бродяжеству, - одним словом, куда
угодно, только бы не на старое, надоевшее ему место, не в прежний острог.
Все эти бегуны, если найдут себе в продолжение лета какого-нибудь
случайного, необыкновенного места, где бы перезимовать, - если, например,
не наткнутся на какого-нибудь укрывателя беглых, которому в этом выгода;
если, наконец, не добудут себе, иногда через убийство, какого-нибудь
паспорта, с которым можно везде прожить, - все они к осени, если их не
изловят предв
лет уже пятидесяти, чрезвычайно смирный, с чрезвычайно спокойным и даже
тупым лицом, спокойным до идиотства. Летом он любил сидеть на солнышке и
непременно, бывало, мурлычет про себя какую-нибудь песенку, но так тихо,
что за пять шагов от него уже не слышно. Черты лица его были какие-то
одеревенелые; ел он мало, все больше хлебушка; никогда-то он не купил ни
одного калача, ни шкалика вина; да вряд ли у него и были когда-нибудь
деньги, вряд ли даже он умел и считать. Ко всему он относился совершенно
спокойно. Острожных собак иногда кормил из своих рук, а у нас острожных
собак никто не кормил. Да русский человек вообще не любит кормить собак.
Говорят, он был женат, и даже раза два; говорили, что у него есть где-то
дети... За что он попал в острог, совершенно не знаю. Наши все ждали, что
он и от нас улизнет; но или время его не пришло, или уж года ушли, но он
жил себе да поживал, как-то созерцательно относясь ко всей этой странной
среде, окружавшей его. Впрочем, положиться было нельзя; хотя, казалось бы,
и зачем ему было бежать, что за выигрыш? А между тем все-таки, в целом,
лесная, бродячая жизнь - рай перед острожной. Это так понятно; да и не
может быть никакого сравнения. Хоть тяжелая доля, да все своя воля. Вот
почему всякий арестант на Руси, где бы он ни сидел, становится как-то
беспокоен весною, с первыми приветными лучами весеннего солнца. Хоть и
далеко не всякий намерен бежать: положительно можно сказать, что решается
на это, по трудности и по ответственности, из сотни один; но зато остальные
девяносто девять хоть помечтают о том, как бы можно было бежать и куда бы
это бежать; хоть душу себе отведут на одном желании на одном представлении
возможности. Иной хоть припомнит, как он прежде когда-то бегал... Я говорю
теперь о решеных. Но, разумеется, гораздо чаще и всех больше решаются на
побег из подсудимых. Решеные же на срок только раз бегают в начале своего
арестантства. Отбыв же два-три года каторги, арестант уже начинает ценить
эти годы и мало-помалу соглашается про себя лучше уж закончить законным
образом свой рабочий термин и выйти на поселение, чем решиться на такой
риск и на такую гибель в случае неудачи. А неудача так возможна. Только
разве десятому удается переменить свою участь. Из решеных рискуют тоже чаще
других бежать осужденные на слишком долгие сроки. Пятнадцать-двадцать лет
кажутся бесконечностью, и решеный на такой срок постоянно готов помечтать о
перемене участи, хотя бы десять лет уже отбыл в каторге. Наконец, и клеймы
отчасти мешают рисковать на побег. Переменить же участь - технический
термин. Так и на допросах, если уличат в побеге, арестант отвечает, что он
хотел переменить свою участь. Это немного книжное выражение буквально
приложимо к этому делу. Всякий бегун имеет в виду не то что освободиться
совсем, - он знает, что это почти невозможно, - но или попасть в другое
заведение, или угодить на поселение, или судиться вновь, по новому
преступлению, - совершенному уже по бродяжеству, - одним словом, куда
угодно, только бы не на старое, надоевшее ему место, не в прежний острог.
Все эти бегуны, если найдут себе в продолжение лета какого-нибудь
случайного, необыкновенного места, где бы перезимовать, - если, например,
не наткнутся на какого-нибудь укрывателя беглых, которому в этом выгода;
если, наконец, не добудут себе, иногда через убийство, какого-нибудь
паспорта, с которым можно везде прожить, - все они к осени, если их не
изловят предв