буду за волоса
держать, а ты пляши, меня потешай!" - "Подлец ты! " - кричу. А он мне: "Я к
тебе с канпанией приеду и Акульку, твою жену, при тебе розгами высеку,
сколько мне будет угодно". Так я, верь не верь, после того целый месяц из
дому боялся уйти: приедет, думаю, обесчествует. Вот за это самое и стал ее
бить...
- Да чего ж бить-то? Руки свяжут, язык не завяжут. Бить тоже много не
годится. Накажи, поучи, да и обласкай. На то жена.
Шишков некоторое время молчал.
- Обидно было, - начал он снова, - опять же эту привычку взял; иной
день с утра до вечера бью: встала неладно, пошла нехорошо. Не побью, так
скучно. Сидит она, бывало, молчит, в окно смотрит, плачет... Все, бывало,
плачет, жаль ее этто станет, а бью. Мать меня, бывало, за нее
костит-костит: "Подлец ты, говорит, варначье твое мясо!" - "Убью, кричу, и
не смей мне теперь никто говорить; потому меня обманом женили". Сначала
старик Анкундим-то вступался, сам приходил: "Ты, говорит, еще не бог знает,
какой член; я на тебя и управу найду!" А потом отступился. А Марья-то
Степановна так смирилась совсем. Однажды пришла - слезно молит: "С докукой
к тебе, Иван Семеныч, статья небольшая, а просьба велика. Вели свет видеть,
батюшка, - кланяется, - смирись, прости ты ее! Нашу дочку злые люди
оговорили: сам знаешь, честную брал..." В ноги кланяется, плачет. А я-то
куражусь: "Я вас и слышать теперь не хочу! Что хочу теперь, то над всеми
вами и делаю, потому я теперь в себе не властен; а Филька Морозов, говорю,
мне приятель и первый друг..."
- Значит, опять вместе закурили?
- Куды! И приступу к нему нет. Совсем как есть опился. Все свое
порешил и в наемщики у мещанина нанялся; за старшого сына пошел. А уж по
нашему месту, коли наемщик, так уж до самого того дня, как свезут его, все
перед ним в доме лежать должно, а он над всем полный господин. Деньги при
сдаче получает сполна, а до того в хозяйском доме живет, по полугоду живут,
и что только они тут настроят над хозяевами-то, так только святых вон
понеси! Я, дескать, за твоего сына в солдаты иду, значит, ваш благодетель,
так вы все мне уважать должны, не то откажусь. Так Филька-то у мещанина-то
дым коромыслом пустил, с дочерью спит, хозяина за бороду кажинный день
после обеда таскает - все в свое удовольствие делает. Кажинный день ему
баня, и чтоб вином пар поддавали, а в баню его чтоб бабы на своих руках
носили. Домой с гулянки воротится, станет на улице: "Не хочу в ворота,
разбирай заплот!" - так ему в другом месте, мимо ворот, заплот разбирать
должны, он и пройдет. Наконец кончил, повезли сдавать, отрезвили.
Народу-то, народу-то по всей-то улице валит: Фильку Морозова сдавать везут!
Он на все стороны кланяется. А Акулька на ту пору с огорода шла; как
Филька-то увидал ее, у самых наших ворот: "Стой!" - кричит, выскочил из
телеги да прямо ей земной поклон: "Душа ты моя, говорит, ягода, любил я
тебя два года, а теперь меня с музыкой в солдаты везут. Прости, говорит,
честного отца честная дочь, потому я подлец перед тобой, - во всем
виноват!" И другой раз в землю ей поклонился. Акулька-то стала, словно
испужалась сначала, а потом поклонилась ему в пояс да и говорит: "Прости и
ты меня, добрый молодец, а я зла на тебя никакого не знаю". Я за ней в
избу: "Что ты ему, собачье мясо, сказала?" А она, вот веришь мне или нет,
посмотрела на меня: "Да я его, говорит, больше света теперь люблю!"
- Ишь ты!..
- Я в тот день целый день ей ни слова не говорил
держать, а ты пляши, меня потешай!" - "Подлец ты! " - кричу. А он мне: "Я к
тебе с канпанией приеду и Акульку, твою жену, при тебе розгами высеку,
сколько мне будет угодно". Так я, верь не верь, после того целый месяц из
дому боялся уйти: приедет, думаю, обесчествует. Вот за это самое и стал ее
бить...
- Да чего ж бить-то? Руки свяжут, язык не завяжут. Бить тоже много не
годится. Накажи, поучи, да и обласкай. На то жена.
Шишков некоторое время молчал.
- Обидно было, - начал он снова, - опять же эту привычку взял; иной
день с утра до вечера бью: встала неладно, пошла нехорошо. Не побью, так
скучно. Сидит она, бывало, молчит, в окно смотрит, плачет... Все, бывало,
плачет, жаль ее этто станет, а бью. Мать меня, бывало, за нее
костит-костит: "Подлец ты, говорит, варначье твое мясо!" - "Убью, кричу, и
не смей мне теперь никто говорить; потому меня обманом женили". Сначала
старик Анкундим-то вступался, сам приходил: "Ты, говорит, еще не бог знает,
какой член; я на тебя и управу найду!" А потом отступился. А Марья-то
Степановна так смирилась совсем. Однажды пришла - слезно молит: "С докукой
к тебе, Иван Семеныч, статья небольшая, а просьба велика. Вели свет видеть,
батюшка, - кланяется, - смирись, прости ты ее! Нашу дочку злые люди
оговорили: сам знаешь, честную брал..." В ноги кланяется, плачет. А я-то
куражусь: "Я вас и слышать теперь не хочу! Что хочу теперь, то над всеми
вами и делаю, потому я теперь в себе не властен; а Филька Морозов, говорю,
мне приятель и первый друг..."
- Значит, опять вместе закурили?
- Куды! И приступу к нему нет. Совсем как есть опился. Все свое
порешил и в наемщики у мещанина нанялся; за старшого сына пошел. А уж по
нашему месту, коли наемщик, так уж до самого того дня, как свезут его, все
перед ним в доме лежать должно, а он над всем полный господин. Деньги при
сдаче получает сполна, а до того в хозяйском доме живет, по полугоду живут,
и что только они тут настроят над хозяевами-то, так только святых вон
понеси! Я, дескать, за твоего сына в солдаты иду, значит, ваш благодетель,
так вы все мне уважать должны, не то откажусь. Так Филька-то у мещанина-то
дым коромыслом пустил, с дочерью спит, хозяина за бороду кажинный день
после обеда таскает - все в свое удовольствие делает. Кажинный день ему
баня, и чтоб вином пар поддавали, а в баню его чтоб бабы на своих руках
носили. Домой с гулянки воротится, станет на улице: "Не хочу в ворота,
разбирай заплот!" - так ему в другом месте, мимо ворот, заплот разбирать
должны, он и пройдет. Наконец кончил, повезли сдавать, отрезвили.
Народу-то, народу-то по всей-то улице валит: Фильку Морозова сдавать везут!
Он на все стороны кланяется. А Акулька на ту пору с огорода шла; как
Филька-то увидал ее, у самых наших ворот: "Стой!" - кричит, выскочил из
телеги да прямо ей земной поклон: "Душа ты моя, говорит, ягода, любил я
тебя два года, а теперь меня с музыкой в солдаты везут. Прости, говорит,
честного отца честная дочь, потому я подлец перед тобой, - во всем
виноват!" И другой раз в землю ей поклонился. Акулька-то стала, словно
испужалась сначала, а потом поклонилась ему в пояс да и говорит: "Прости и
ты меня, добрый молодец, а я зла на тебя никакого не знаю". Я за ней в
избу: "Что ты ему, собачье мясо, сказала?" А она, вот веришь мне или нет,
посмотрела на меня: "Да я его, говорит, больше света теперь люблю!"
- Ишь ты!..
- Я в тот день целый день ей ни слова не говорил