лчивай. По нашему-то месту у нас тотчас же
от венца и в клеть ведут, а те покамест там пьют. Вот и оставили нас с
Акулькой в клети. Она такая сидит белая, ни кровинки в лице. Испужалась,
значит. Волосы у ней были тоже совсем как лен белые. Глаза были большие. И
все, бывало, молчит, не слышно ее, словно немая в доме живет. Чудная
совсем. Что ж, братец, можешь ты это думать: я-то плеть приготовил и тут же
у постели положил, а она, братец ты мой, как есть ни в чем не повинная
передо мной вышла.
- Что ты!
- Ни в чем; как есть честная из честного дома. И за что же, братец ты
мой, она после эфтова такую муку перенесла? За что ж ее Филька Морозов
перед всем светом обесчестил?
- Да.
- Стал я это перед ней тогда, тут же с постели, на коленки, руки
сложил: "Матушка, говорю, Акулина Кудимовна, прости ты меня, дурака, в том,
что я тебя тоже за такую почитал. Прости ты меня, говорю, подлеца!" А она
сидит передо мной на кровати, глядит на меня, обе руки мне на плеча
положила, смеется, а у самой слезы текут; плачет и смеется... Я тогда как
вышел ко всем: "Ну, говорю, встречу теперь Фильку Морозова - и не жить ему
больше на свете!" А старики, так те уж кому молиться-то не знают: мать-то
чуть в ноги ей не упала, воет. А старик и сказал: "Знали б да ведали, не
такого бы мужа тебе, возлюбленная дочь наша, сыскали". А как вышли мы с ней
в первое воскресенье в церковь: на мне смушачья шапка, тонкого сукна
кафтан, шаровары плисовые; она в новой заячьей шубке, платочек шелковый, -
то есть я ее стою и она меня стоит: вот как идем! Люди на нас любуются:
я-то сам по себе, а Акулинушка тоже хоть нельзя перед другими похвалить,
нельзя и похулить, а так что из десятка не выкинешь...
- Ну и хорошо.
- Ну и слушай. Я после свадьбы на другой же день, хоть и пьяный, да от
гостей убег; вырвался этто я и бегу: "Давай, говорю, сюда бездельника
Фильку Морозова, - подавай его сюда, подлеца!" Кричу по базару-то! Ну и
пьян тоже был; так меня уж подле Власовых изловили да силком три человека
домой привели. А по городу-то толк идет. Девки на базаре промеж себя
говорят: "Девоньки, умницы, вы что знаете? Акулька-то честная вышла". А
Филька-то мне мало время спустя при людях и говорит: "Продай жену - пьян
будешь. У нас, говорит, солдат Яшка затем и женился: с женой не спал, а три
года пьян был". Я ему говорю: "Ты подлец! " - "А ты, говорит, дурак. Ведь
тебя нетрезвого повенчали. Что ж ты в эфтом деле, после того, смыслить
мог?" Я домой пришел и кричу: "Вы, говорю, меня пьяного повенчали!" Мать
было тут же вцепилась. "У тебя, говорю, матушка, золотом уши завешаны.
Подавай Акульку!" Ну, и стал я ее трепать. Трепал я ее, брат, трепал, часа
два трепал, доколе сам с ног не свалился; три недели с постели не вставала.
- Оно, конечно, - флегматически заметил Черевин, - их не бей, так
они... а разве ты ее застал с полюбовником-то?
- Нет, застать не застал, - помолчав и как бы с усилием заметил
Шишков. - Да уж обидно стало мне очень, люди совсем задразнили, и всему-то
этому коновод был Филька. "У тебя, говорит, жена для модели, чтобы люди
глядели". Нас, гостей, созвал; такую откупорку задал: "Супруга, говорит, у
него милосердивая душа, благородная, учтивая, обращательная, всем хороша,
во как у него теперь! А забыл, парень, как сам ей дегтем ворота мазал?"
Я-то пьян сидел, а он как схватит меня в ту пору за волосы, как схватит,
пригнул книзу-то: "Пляши, говорит, Акулькин муж, я тебя так
от венца и в клеть ведут, а те покамест там пьют. Вот и оставили нас с
Акулькой в клети. Она такая сидит белая, ни кровинки в лице. Испужалась,
значит. Волосы у ней были тоже совсем как лен белые. Глаза были большие. И
все, бывало, молчит, не слышно ее, словно немая в доме живет. Чудная
совсем. Что ж, братец, можешь ты это думать: я-то плеть приготовил и тут же
у постели положил, а она, братец ты мой, как есть ни в чем не повинная
передо мной вышла.
- Что ты!
- Ни в чем; как есть честная из честного дома. И за что же, братец ты
мой, она после эфтова такую муку перенесла? За что ж ее Филька Морозов
перед всем светом обесчестил?
- Да.
- Стал я это перед ней тогда, тут же с постели, на коленки, руки
сложил: "Матушка, говорю, Акулина Кудимовна, прости ты меня, дурака, в том,
что я тебя тоже за такую почитал. Прости ты меня, говорю, подлеца!" А она
сидит передо мной на кровати, глядит на меня, обе руки мне на плеча
положила, смеется, а у самой слезы текут; плачет и смеется... Я тогда как
вышел ко всем: "Ну, говорю, встречу теперь Фильку Морозова - и не жить ему
больше на свете!" А старики, так те уж кому молиться-то не знают: мать-то
чуть в ноги ей не упала, воет. А старик и сказал: "Знали б да ведали, не
такого бы мужа тебе, возлюбленная дочь наша, сыскали". А как вышли мы с ней
в первое воскресенье в церковь: на мне смушачья шапка, тонкого сукна
кафтан, шаровары плисовые; она в новой заячьей шубке, платочек шелковый, -
то есть я ее стою и она меня стоит: вот как идем! Люди на нас любуются:
я-то сам по себе, а Акулинушка тоже хоть нельзя перед другими похвалить,
нельзя и похулить, а так что из десятка не выкинешь...
- Ну и хорошо.
- Ну и слушай. Я после свадьбы на другой же день, хоть и пьяный, да от
гостей убег; вырвался этто я и бегу: "Давай, говорю, сюда бездельника
Фильку Морозова, - подавай его сюда, подлеца!" Кричу по базару-то! Ну и
пьян тоже был; так меня уж подле Власовых изловили да силком три человека
домой привели. А по городу-то толк идет. Девки на базаре промеж себя
говорят: "Девоньки, умницы, вы что знаете? Акулька-то честная вышла". А
Филька-то мне мало время спустя при людях и говорит: "Продай жену - пьян
будешь. У нас, говорит, солдат Яшка затем и женился: с женой не спал, а три
года пьян был". Я ему говорю: "Ты подлец! " - "А ты, говорит, дурак. Ведь
тебя нетрезвого повенчали. Что ж ты в эфтом деле, после того, смыслить
мог?" Я домой пришел и кричу: "Вы, говорю, меня пьяного повенчали!" Мать
было тут же вцепилась. "У тебя, говорю, матушка, золотом уши завешаны.
Подавай Акульку!" Ну, и стал я ее трепать. Трепал я ее, брат, трепал, часа
два трепал, доколе сам с ног не свалился; три недели с постели не вставала.
- Оно, конечно, - флегматически заметил Черевин, - их не бей, так
они... а разве ты ее застал с полюбовником-то?
- Нет, застать не застал, - помолчав и как бы с усилием заметил
Шишков. - Да уж обидно стало мне очень, люди совсем задразнили, и всему-то
этому коновод был Филька. "У тебя, говорит, жена для модели, чтобы люди
глядели". Нас, гостей, созвал; такую откупорку задал: "Супруга, говорит, у
него милосердивая душа, благородная, учтивая, обращательная, всем хороша,
во как у него теперь! А забыл, парень, как сам ей дегтем ворота мазал?"
Я-то пьян сидел, а он как схватит меня в ту пору за волосы, как схватит,
пригнул книзу-то: "Пляши, говорит, Акулькин муж, я тебя так