есчестье будет, да и жениться я,
по старости лет, не желаю". Вот мы Акульке ворота и вымазали. Так уж драли
ее, драли за это дома-то... Марья Степановна кричит: "Со света сживу! " А
старик: "В древние годы, говорит, при честных патриархах, я бы ее, говорит,
на костре изрубил, а ныне, говорит, в свете тьма и тлен". Бывало, суседи на
всю улицу слышат, как Акулька ревма-ревет: секут с утра до ночи. А Филька
на весь базар кричит: "Славная говорит, есть девка Акулька, собутыльница.
Чисто ходишь, бело носишь, скажи, кого любишь! Я, говорит, им так кинулся в
нос, помнить будут". В то время и я раз повстречал Акульку, с ведрами шла,
да и кричу: "Здравствуйте, Акулина Кудимовна! Салфет вашей милости, чисто
ходишь, где берешь, дай подписку, с кем живешь!" - да только и сказал; а
она как посмотрела на меня, такие у ней большие глаза-то были, а сама
похудела, как щепка. Как посмотрела на меня, мать-то думала, что она
смеется со мною, и кричит в подворотню: "Что ты зубы-то моешь,
бесстыдница!" - так в тот день ее опять драть. Бывало, целый битый час
дерет. "Засеку, говорит, потому она мне теперь не дочь".
- Распутная, значит, была.
- А вот ты слушай, дядюшка. Мы вот как это все тогда с Филькой
пьянствовали, мать ко мне и приходит, а я лежу: "Что ты, говорит, подлец,
лежишь? Разбойник ты, говорит, этакой". Ругается, значит. "Женись, говорит,
вот на Акульке женись. Они теперь и за тебя рады отдать будут, триста
рублей одних денег дадут". А я ей: "Да ведь она, говорю, теперь уж на весь
свет бесчестная стала". - "А ты дурак, говорит; венцом все прикрывается;
тебе ж лучше, коль она перед тобой на всю жизнь виновата выйдет. А мы бы
ихними деньгами и справились; я уж с Марьей, говорит, Степановной говорила.
Очень слушает". А я: "Деньги, говорю, двадцать целковых на стол, тогда
женюсь". И вот, веришь иль нет, до самой свадьбы без просыпу был пьян. А
тут еще Филька морозов грозит: "Я тебе, говорит, Акулькин муж, все ребра
сломаю, а с женой твоей, захочу, кажинную ночь спать буду". А я ему:
"Врешь, собачье мясо!" Ну, тут он меня по всей улице осрамил. Я прибежал
домой: "Не хочу, говорю, жениться, коли сейчас мне еще пятьдесят целковых
не выложут!"
- А отдавали за тебя-то?
- За меня-то? А отчего нет? Мы ведь не бесчестные были. Мой родитель
только под конец от пожару разорился, а то еще ихнего богаче жили.
Анкундим-то и говорит: "Вы, говорит, голь перекатная". А я и отвечаю:
"Немало, дескать, у вас дегтем-то ворота мазаны". А он мне: "Что ж,
говорит, ты над нами куражишься? Ты докажи, что она бесчестная, а на всякий
роток не накинешь платок. Вот бог, а вот, говорит, порог, не бери. Только
деньги, что забрал, отдай. Вот я тогда с Филькой и порешил: с Митрием
Быковым послал ему сказать, что я его на весь свет теперь обесчествую, и до
самой свадьбы, братец ты мой, без просыпу был пьян. Только к венцу
отрезвился. Как привезли нас этта от венца, посадили, а Митрофан Степаныч,
дядя, значит, и говорит: "Хоть и не честно, да крепко, говорит, дело
сделано и покончено". Старик-то, Анкудим-то, был тоже пьян и заплакал,
сидит - а у него слезы по бороде текут. Ну я, брат, тогда вот как сделал:
взял я в карман с собой плеть, еще до венца припас, и так и положил, что уж
натешусь же я теперь над Акулькой, знай, дескать, как бесчестным обманом
замуж выходить, да чтоб и люди знали, что я не дураком женился...
- И дело! Значит, чтоб она и впредь чувствовала...
- Нет, дядюшка, ты знай пома
по старости лет, не желаю". Вот мы Акульке ворота и вымазали. Так уж драли
ее, драли за это дома-то... Марья Степановна кричит: "Со света сживу! " А
старик: "В древние годы, говорит, при честных патриархах, я бы ее, говорит,
на костре изрубил, а ныне, говорит, в свете тьма и тлен". Бывало, суседи на
всю улицу слышат, как Акулька ревма-ревет: секут с утра до ночи. А Филька
на весь базар кричит: "Славная говорит, есть девка Акулька, собутыльница.
Чисто ходишь, бело носишь, скажи, кого любишь! Я, говорит, им так кинулся в
нос, помнить будут". В то время и я раз повстречал Акульку, с ведрами шла,
да и кричу: "Здравствуйте, Акулина Кудимовна! Салфет вашей милости, чисто
ходишь, где берешь, дай подписку, с кем живешь!" - да только и сказал; а
она как посмотрела на меня, такие у ней большие глаза-то были, а сама
похудела, как щепка. Как посмотрела на меня, мать-то думала, что она
смеется со мною, и кричит в подворотню: "Что ты зубы-то моешь,
бесстыдница!" - так в тот день ее опять драть. Бывало, целый битый час
дерет. "Засеку, говорит, потому она мне теперь не дочь".
- Распутная, значит, была.
- А вот ты слушай, дядюшка. Мы вот как это все тогда с Филькой
пьянствовали, мать ко мне и приходит, а я лежу: "Что ты, говорит, подлец,
лежишь? Разбойник ты, говорит, этакой". Ругается, значит. "Женись, говорит,
вот на Акульке женись. Они теперь и за тебя рады отдать будут, триста
рублей одних денег дадут". А я ей: "Да ведь она, говорю, теперь уж на весь
свет бесчестная стала". - "А ты дурак, говорит; венцом все прикрывается;
тебе ж лучше, коль она перед тобой на всю жизнь виновата выйдет. А мы бы
ихними деньгами и справились; я уж с Марьей, говорит, Степановной говорила.
Очень слушает". А я: "Деньги, говорю, двадцать целковых на стол, тогда
женюсь". И вот, веришь иль нет, до самой свадьбы без просыпу был пьян. А
тут еще Филька морозов грозит: "Я тебе, говорит, Акулькин муж, все ребра
сломаю, а с женой твоей, захочу, кажинную ночь спать буду". А я ему:
"Врешь, собачье мясо!" Ну, тут он меня по всей улице осрамил. Я прибежал
домой: "Не хочу, говорю, жениться, коли сейчас мне еще пятьдесят целковых
не выложут!"
- А отдавали за тебя-то?
- За меня-то? А отчего нет? Мы ведь не бесчестные были. Мой родитель
только под конец от пожару разорился, а то еще ихнего богаче жили.
Анкундим-то и говорит: "Вы, говорит, голь перекатная". А я и отвечаю:
"Немало, дескать, у вас дегтем-то ворота мазаны". А он мне: "Что ж,
говорит, ты над нами куражишься? Ты докажи, что она бесчестная, а на всякий
роток не накинешь платок. Вот бог, а вот, говорит, порог, не бери. Только
деньги, что забрал, отдай. Вот я тогда с Филькой и порешил: с Митрием
Быковым послал ему сказать, что я его на весь свет теперь обесчествую, и до
самой свадьбы, братец ты мой, без просыпу был пьян. Только к венцу
отрезвился. Как привезли нас этта от венца, посадили, а Митрофан Степаныч,
дядя, значит, и говорит: "Хоть и не честно, да крепко, говорит, дело
сделано и покончено". Старик-то, Анкудим-то, был тоже пьян и заплакал,
сидит - а у него слезы по бороде текут. Ну я, брат, тогда вот как сделал:
взял я в карман с собой плеть, еще до венца припас, и так и положил, что уж
натешусь же я теперь над Акулькой, знай, дескать, как бесчестным обманом
замуж выходить, да чтоб и люди знали, что я не дураком женился...
- И дело! Значит, чтоб она и впредь чувствовала...
- Нет, дядюшка, ты знай пома