ались на
одном хлебе, зато зашибали деньгу. Бедность была, конечно, всеобщая, но те,
которые имели деньжонки, посылали даже на базар за калачами, даже за
лакомствами и проч. Наши сторожа исполняли все эти поручения совершенно
бескорыстно. После обеда наступало самое скучное время; кто от нечего
делать спал, кто болтал, кто ссорился, кто что-нибудь вслух рассказывал.
Если не приводили новых больных, было еще скучнее. Приход новичка почти
всегда производил некоторое впечатление, особенно если он был никому не
знакомый. Его оглядывали, старались узнать, что он и как, откуда и по каким
делам. Особенно интересовались в этом случае пересыльными: те всегда
что-нибудь да рассказывали, впрочем не о своих интимных делах; об этом,
если сам человек не заговаривал, никогда не расспрашивали, а так: откуда
шли? с кем? какова дорога? куда пойдут? и проч. Иные, тут же слыша новый
рассказ, припоминали как бы мимоходом что-нибудь из своего собственного: об
разных пересылках, партиях, исполнителях, о партионных начальниках.
Наказанные шпицрутенами являлись тоже об эту пору, к вечеру. Они всегда
производили довольно сильное впечатление, как, впрочем, и было уже
упомянуто; но не каждый же день их приводили, и в тот день, когда их не
было, становилось у нас как-то вяло, как будто все эти лица одно другому
страшно надоели, начинались даже ссоры. У нас радовались даже сумасшедшим,
которых приводили на испытание. Уловка прикинуться сумасшедшим, чтоб
избавиться от наказания, употреблялась изредка подсудимыми. Одних скоро
обличали или, лучше сказать, они сами решались изменять политику своих
действий, и арестант, прокуралесив два-три дня, вдруг ни с того ни с сего
становился умным, утихал и мрачно начинал проситься на выписку. Ни
арестанты, ни доктора не укоряли такого и не стыдили, напоминая ему его
недавние фокусы; молча выписывали, молча провожали, и дня через два-три он
являлся к нам наказанный. Такие случаи бывали, впрочем, вообще редки. Но
настоящие сумасшедшие, приводившиеся на испытание, составляли истинную кару
божию для всей палаты. Иных сумасшедших, веселых, бойких, кричащих,
пляшущих и поющих, арестанты сначала встречали чуть не с восторгом. "Вот
забава-то! " - говаривали они, смотря на иного только что приведенного
кривляку. Но мне ужасно трудно и тяжело было видеть этих несчастных. Я
никогда не мог хладнокровно смотреть на сумасшедших.
Впрочем, скоро беспрерывные кривлянья и беспокойные выходки
приведенного и встреченного с хохотом сумасшедшего решительно всем у нас
надоедали и дня в два выводили всех из терпения окончательно. Одного из них
держали у нас недели три, и приходилось просто бежать из палаты. Как
нарочно, в это время привели еще сумасшедшего. Этот произвел на меня
особенное впечатление. Случилось это уже на третий год моей каторги. В
первый год, или, лучше сказать, в первые же месяцы моей острожной жизни,
весной, я ходил с одной партией на работу за две версты, в кирпичный завод,
с печниками, подносчиком. Надо было исправить для будущих летних кирпичных
работ печи. В это утро в заводе М-цкий и Б. познакомили меня с проживавшим
там надсмотрщиком, унтер-офицером Острожским. Это был поляк, старик лет
шестидесяти, высокий, сухощавый, чрезвычайно благообразной и даже величавой
наружности. В Сибири он находился с давнишних пор на службе и хоть
происходил из простонародья, пришел как солдат бывшего в тридцатом году
войска, но М-цкий и Б. его любили и уважали. Он все читал католическую
Библи
одном хлебе, зато зашибали деньгу. Бедность была, конечно, всеобщая, но те,
которые имели деньжонки, посылали даже на базар за калачами, даже за
лакомствами и проч. Наши сторожа исполняли все эти поручения совершенно
бескорыстно. После обеда наступало самое скучное время; кто от нечего
делать спал, кто болтал, кто ссорился, кто что-нибудь вслух рассказывал.
Если не приводили новых больных, было еще скучнее. Приход новичка почти
всегда производил некоторое впечатление, особенно если он был никому не
знакомый. Его оглядывали, старались узнать, что он и как, откуда и по каким
делам. Особенно интересовались в этом случае пересыльными: те всегда
что-нибудь да рассказывали, впрочем не о своих интимных делах; об этом,
если сам человек не заговаривал, никогда не расспрашивали, а так: откуда
шли? с кем? какова дорога? куда пойдут? и проч. Иные, тут же слыша новый
рассказ, припоминали как бы мимоходом что-нибудь из своего собственного: об
разных пересылках, партиях, исполнителях, о партионных начальниках.
Наказанные шпицрутенами являлись тоже об эту пору, к вечеру. Они всегда
производили довольно сильное впечатление, как, впрочем, и было уже
упомянуто; но не каждый же день их приводили, и в тот день, когда их не
было, становилось у нас как-то вяло, как будто все эти лица одно другому
страшно надоели, начинались даже ссоры. У нас радовались даже сумасшедшим,
которых приводили на испытание. Уловка прикинуться сумасшедшим, чтоб
избавиться от наказания, употреблялась изредка подсудимыми. Одних скоро
обличали или, лучше сказать, они сами решались изменять политику своих
действий, и арестант, прокуралесив два-три дня, вдруг ни с того ни с сего
становился умным, утихал и мрачно начинал проситься на выписку. Ни
арестанты, ни доктора не укоряли такого и не стыдили, напоминая ему его
недавние фокусы; молча выписывали, молча провожали, и дня через два-три он
являлся к нам наказанный. Такие случаи бывали, впрочем, вообще редки. Но
настоящие сумасшедшие, приводившиеся на испытание, составляли истинную кару
божию для всей палаты. Иных сумасшедших, веселых, бойких, кричащих,
пляшущих и поющих, арестанты сначала встречали чуть не с восторгом. "Вот
забава-то! " - говаривали они, смотря на иного только что приведенного
кривляку. Но мне ужасно трудно и тяжело было видеть этих несчастных. Я
никогда не мог хладнокровно смотреть на сумасшедших.
Впрочем, скоро беспрерывные кривлянья и беспокойные выходки
приведенного и встреченного с хохотом сумасшедшего решительно всем у нас
надоедали и дня в два выводили всех из терпения окончательно. Одного из них
держали у нас недели три, и приходилось просто бежать из палаты. Как
нарочно, в это время привели еще сумасшедшего. Этот произвел на меня
особенное впечатление. Случилось это уже на третий год моей каторги. В
первый год, или, лучше сказать, в первые же месяцы моей острожной жизни,
весной, я ходил с одной партией на работу за две версты, в кирпичный завод,
с печниками, подносчиком. Надо было исправить для будущих летних кирпичных
работ печи. В это утро в заводе М-цкий и Б. познакомили меня с проживавшим
там надсмотрщиком, унтер-офицером Острожским. Это был поляк, старик лет
шестидесяти, высокий, сухощавый, чрезвычайно благообразной и даже величавой
наружности. В Сибири он находился с давнишних пор на службе и хоть
происходил из простонародья, пришел как солдат бывшего в тридцатом году
войска, но М-цкий и Б. его любили и уважали. Он все читал католическую
Библи