слишком часто. Бывало, в палате свои уже начнут дразнить такого неженку, а
иной просто выругается; вот он и замолчит, точно и в самом деле того и
ждал, чтоб его выругали, чтоб замолчать. Особенно не любил этого Устьянцев
и никогда не пропускал случая поругаться с неженкой. Он и вообще не
пропускал случая с кем-нибудь сцепиться. Это было его наслаждением,
потребностью, разумеется от болезни, отчасти и от тупоумия. Смотрит,
бывало, сперва серьезно и пристально и потом каким-то спокойным, убежденным
голосом начинает читать наставления. До всего ему было дело; точно он был
приставлен у нас для наблюдения за порядком или за всеобщею
нравственностью.
- До всего доходит, - говорят, бывало, смеясь, арестанты. Его,
впрочем, щадили и избегали ругаться с ним, а так только иногда смеялись.
- Ишь, наговорил! На трех возах не вывезешь.
- Чего наговорил? Перед дураком шапки не снимают известно. Чего ж он
от ланцета кричит? Любил медок, люби и холодок, терпи, значит.
- Да тебе-то что?
- Нет, братцы, - перебил один из наших арестантиков, - рожки ничего; я
испробовал; а вот нет хуже боли, когда тебя за ухо долго тянут.
Все засмеялись.
- А тебя нешто тянули?
- А ты думал нет? Известно, тянули.
- То-то ухи-то у тебя торчком стоят.
У этого арестантика, Шапкина, действительно были предлинные, в обе
стороны торчавшие уши. Он был из бродяг, еще молодой, малый дельный и
тихий, говоривший всегда с каким-то серьезным, затаенным юмором, что
придавало много комизму иным его рассказам.
- Да с чего мне думать-то, что тебя за ухо тянули? Да и как я это
вздумаю, туголобый ты человек? - ввязался снова Устьянцев, с негодованием
обращаясь к Шапкину, хотя, впрочем, тот вовсе не к нему относился, а ко
всем вообще, но Шапкин даже и не посмотрел на него.
- А тебя кто тянул? - спросил кто-то.
- Кто? Известно кто, исправник. Это, братцы, по бродяжеству было.
Пришли мы тогда в К., а было нас двое, я да другой, тоже бродяга, Ефим без
прозвища. По дороге мы у одного мужика в Толминой деревне разжились
маленько. Деревня такая есть, То'лмина. Ну, вошли да и поглядываем:
разжиться бы и здесь, да и драло. В поле четыре воли, а в городе жутко -
известно. Ну, перво-наперво зашли в кабачок. Огляделись. Подходит к нам
один, прогорелый такой, локти продраны, в немецком платье. То да се.
- А вы как, говорит, позвольте спросить, по документу?8
----
8 По паспорту. (Прим. автора).
- Нет, говорим, без документа.
- Так-с. И мы тоже-с. Тут у меня еще двое благоприятелей, говорит,
тоже у генерала Кукушкина9 служат. Так вот смею спросить, мы вот подкутили
маленько да и деньжонками пока не разжились. Полштофика благоволите нам.
----
9 То есть в лесу, где поет кукушка. Он хочет сказать, что они тоже
бродяги. (Прим. автора).
- С нашим полным удовольствием, говорим. Ну, выпили. И указали тут они
нам одно дело, по столевской, то есть по нашей, части. Дом тут стоял, с
краю города, и богатый тут жил один мещанин, добра пропасть, ночью и
положили проведать. Да только мы у богатого-то мещанина тут все впятером, в
ту же ночь, и попались. Взяли нас в часть, а потом к самому исправнику. Я,
говорит, их сам допрошу. Выходит с трубкой, чашку чаю за ним несут,
здоровенный такой, с бакенбардами. Сел. А тут уж, кроме нас, еще троих
привели, тоже бродяги. И смешной же это человек, братцы, бродяга; ну,
ничего не помнит, хоть ты кол ему
иной просто выругается; вот он и замолчит, точно и в самом деле того и
ждал, чтоб его выругали, чтоб замолчать. Особенно не любил этого Устьянцев
и никогда не пропускал случая поругаться с неженкой. Он и вообще не
пропускал случая с кем-нибудь сцепиться. Это было его наслаждением,
потребностью, разумеется от болезни, отчасти и от тупоумия. Смотрит,
бывало, сперва серьезно и пристально и потом каким-то спокойным, убежденным
голосом начинает читать наставления. До всего ему было дело; точно он был
приставлен у нас для наблюдения за порядком или за всеобщею
нравственностью.
- До всего доходит, - говорят, бывало, смеясь, арестанты. Его,
впрочем, щадили и избегали ругаться с ним, а так только иногда смеялись.
- Ишь, наговорил! На трех возах не вывезешь.
- Чего наговорил? Перед дураком шапки не снимают известно. Чего ж он
от ланцета кричит? Любил медок, люби и холодок, терпи, значит.
- Да тебе-то что?
- Нет, братцы, - перебил один из наших арестантиков, - рожки ничего; я
испробовал; а вот нет хуже боли, когда тебя за ухо долго тянут.
Все засмеялись.
- А тебя нешто тянули?
- А ты думал нет? Известно, тянули.
- То-то ухи-то у тебя торчком стоят.
У этого арестантика, Шапкина, действительно были предлинные, в обе
стороны торчавшие уши. Он был из бродяг, еще молодой, малый дельный и
тихий, говоривший всегда с каким-то серьезным, затаенным юмором, что
придавало много комизму иным его рассказам.
- Да с чего мне думать-то, что тебя за ухо тянули? Да и как я это
вздумаю, туголобый ты человек? - ввязался снова Устьянцев, с негодованием
обращаясь к Шапкину, хотя, впрочем, тот вовсе не к нему относился, а ко
всем вообще, но Шапкин даже и не посмотрел на него.
- А тебя кто тянул? - спросил кто-то.
- Кто? Известно кто, исправник. Это, братцы, по бродяжеству было.
Пришли мы тогда в К., а было нас двое, я да другой, тоже бродяга, Ефим без
прозвища. По дороге мы у одного мужика в Толминой деревне разжились
маленько. Деревня такая есть, То'лмина. Ну, вошли да и поглядываем:
разжиться бы и здесь, да и драло. В поле четыре воли, а в городе жутко -
известно. Ну, перво-наперво зашли в кабачок. Огляделись. Подходит к нам
один, прогорелый такой, локти продраны, в немецком платье. То да се.
- А вы как, говорит, позвольте спросить, по документу?8
----
8 По паспорту. (Прим. автора).
- Нет, говорим, без документа.
- Так-с. И мы тоже-с. Тут у меня еще двое благоприятелей, говорит,
тоже у генерала Кукушкина9 служат. Так вот смею спросить, мы вот подкутили
маленько да и деньжонками пока не разжились. Полштофика благоволите нам.
----
9 То есть в лесу, где поет кукушка. Он хочет сказать, что они тоже
бродяги. (Прим. автора).
- С нашим полным удовольствием, говорим. Ну, выпили. И указали тут они
нам одно дело, по столевской, то есть по нашей, части. Дом тут стоял, с
краю города, и богатый тут жил один мещанин, добра пропасть, ночью и
положили проведать. Да только мы у богатого-то мещанина тут все впятером, в
ту же ночь, и попались. Взяли нас в часть, а потом к самому исправнику. Я,
говорит, их сам допрошу. Выходит с трубкой, чашку чаю за ним несут,
здоровенный такой, с бакенбардами. Сел. А тут уж, кроме нас, еще троих
привели, тоже бродяги. И смешной же это человек, братцы, бродяга; ну,
ничего не помнит, хоть ты кол ему