ьную сумму даже на очень бедного подсудимого; родственники ходят,
торгуются, кланяются, и беда, если не удовлетворят его. В таких случаях
много помогает ему суеверный страх, им внушаемый. Каких диковинок про
палачей не рассказывают! Впрочем, сами арестанты уверяли меня, что палач
может убить с одного удара. Но, во-первых, когда ж это было испытано? А,
впрочем, может быть. Об этом говорили слишком утвердительно. Палач же сам
ручался мне, что он это может сделать. Говорили тоже, что он может ударить
со всего размаха по самой спине преступника, но так, что даже самого
маленького рубчика не вскочит после удара и преступник не почувствует ни
малейшей боли. Впрочем, обо всех этих фокусах и утонченностях известно уже
слишком много рассказов. Но если даже палач и возьмет взятку, чтоб наказать
легко, то все-таки первый удар дается им со всего размаха и изо всей силы.
Это даже обратилось между ними в обычай. Последующие удары он смягчает,
особенно если ему предварительно заплатили. Но первый удар, заплатили иль
нет ему, - его. Право, не знаю, для чего это у них так делается? Для того
ли, чтоб сразу приучить жертву к дальнейшим ударам, по тому расчету, что
после очень трудного удара уже не так мучительны покажутся легкие, или тут
просто желание пофорсить перед жертвой, задать ей страху, огорошить ее с
первого раза, что понимала она, с кем дело имеет, показать себя, одним
словом. Во всяком случае палач перед началом наказания чувствует себя в
возбужденном состоянии духа, чувствует силу свою, сознает себя властелином;
он в эту минуту актер; на него дивится и ужасается публика, и, уж конечно,
не без наслаждения кричит он своей жертве перед ударом: "Поддержись, ожгу!
" - обычные и роковые слова в этом случае. Трудно представить, до чего
можно исказить природу человеческую.
В это первое время, в госпитале, я заслушивался всех этих арестантских
рассказов. Лежать было нам всем ужасно скучно. Каждый день так похож один
на другой! Утром еще развлекало нас посещение докторов и потом скоро после
них обед. Еда, разумеется, в таком однообразии представляла значительное
развлечение. Порции были разные, распределенные по болезням лежавших. Иные
получали только один суп с какой-то крупой; другие только одну кашицу;
третьи одну только манную кашу, на которую было очень много охотников.
Арестанты от долгого лежания изнеживались и любили лакомиться.
Выздоравливавшим и почти здоровым давали кусок вареной говядины, "быка",
как у нас говорили. Всех лучше была порция цынготная - говядина с луком, с
хреном и с проч., а иногда и с крышкой водки. Хлеб был, тоже смотря по
болезням, черный или полубелый, порядочно выпеченный. Эта официальность и
тонкость в назначении порций только смешила больных. Конечно, в иной
болезни человек и сам ничего не ел. Но зато те больные, которые чувствовали
аппетит, ели, что хотели. Иные менялись порциями, так что порция,
подходящая к одной болезни, переходила к совершенно другой. Другие, которые
лежали на слабой порции, покупали говядину или цинготную порцию, пили квас,
госпитальное пиво, покупая его у тех, кому оно назначалось. Иные съедали
даже по две порции. Эти порции продавались или перепродавались за деньги.
Говяжья порция ценилась довольно высоко: она стоила пять копеек
ассигнациями. Если в нашей палате не было у кого купить, посылали сторожа в
другую арестантскую палату, а нет - так и в солдатские палаты, в "вольные",
как у нас говорили. Всегда находились охотники продать. Они остав
торгуются, кланяются, и беда, если не удовлетворят его. В таких случаях
много помогает ему суеверный страх, им внушаемый. Каких диковинок про
палачей не рассказывают! Впрочем, сами арестанты уверяли меня, что палач
может убить с одного удара. Но, во-первых, когда ж это было испытано? А,
впрочем, может быть. Об этом говорили слишком утвердительно. Палач же сам
ручался мне, что он это может сделать. Говорили тоже, что он может ударить
со всего размаха по самой спине преступника, но так, что даже самого
маленького рубчика не вскочит после удара и преступник не почувствует ни
малейшей боли. Впрочем, обо всех этих фокусах и утонченностях известно уже
слишком много рассказов. Но если даже палач и возьмет взятку, чтоб наказать
легко, то все-таки первый удар дается им со всего размаха и изо всей силы.
Это даже обратилось между ними в обычай. Последующие удары он смягчает,
особенно если ему предварительно заплатили. Но первый удар, заплатили иль
нет ему, - его. Право, не знаю, для чего это у них так делается? Для того
ли, чтоб сразу приучить жертву к дальнейшим ударам, по тому расчету, что
после очень трудного удара уже не так мучительны покажутся легкие, или тут
просто желание пофорсить перед жертвой, задать ей страху, огорошить ее с
первого раза, что понимала она, с кем дело имеет, показать себя, одним
словом. Во всяком случае палач перед началом наказания чувствует себя в
возбужденном состоянии духа, чувствует силу свою, сознает себя властелином;
он в эту минуту актер; на него дивится и ужасается публика, и, уж конечно,
не без наслаждения кричит он своей жертве перед ударом: "Поддержись, ожгу!
" - обычные и роковые слова в этом случае. Трудно представить, до чего
можно исказить природу человеческую.
В это первое время, в госпитале, я заслушивался всех этих арестантских
рассказов. Лежать было нам всем ужасно скучно. Каждый день так похож один
на другой! Утром еще развлекало нас посещение докторов и потом скоро после
них обед. Еда, разумеется, в таком однообразии представляла значительное
развлечение. Порции были разные, распределенные по болезням лежавших. Иные
получали только один суп с какой-то крупой; другие только одну кашицу;
третьи одну только манную кашу, на которую было очень много охотников.
Арестанты от долгого лежания изнеживались и любили лакомиться.
Выздоравливавшим и почти здоровым давали кусок вареной говядины, "быка",
как у нас говорили. Всех лучше была порция цынготная - говядина с луком, с
хреном и с проч., а иногда и с крышкой водки. Хлеб был, тоже смотря по
болезням, черный или полубелый, порядочно выпеченный. Эта официальность и
тонкость в назначении порций только смешила больных. Конечно, в иной
болезни человек и сам ничего не ел. Но зато те больные, которые чувствовали
аппетит, ели, что хотели. Иные менялись порциями, так что порция,
подходящая к одной болезни, переходила к совершенно другой. Другие, которые
лежали на слабой порции, покупали говядину или цинготную порцию, пили квас,
госпитальное пиво, покупая его у тех, кому оно назначалось. Иные съедали
даже по две порции. Эти порции продавались или перепродавались за деньги.
Говяжья порция ценилась довольно высоко: она стоила пять копеек
ассигнациями. Если в нашей палате не было у кого купить, посылали сторожа в
другую арестантскую палату, а нет - так и в солдатские палаты, в "вольные",
как у нас говорили. Всегда находились охотники продать. Они остав