палач бьет хоть и по обязанности, но иногда тоже входит в азарт, но хоть
бьет не без удовольствия для себя, зато почти никогда не имеет личной
ненависти к своей жертве. Ловкость удара, знание своей науки, желание
показать себя перед своими товарищами и перед публикой подстрекают его
самолюбие. Он хлопочет ради искусства. Кроме того, он знает очень хорошо,
что он всеобщий отверженец, что суеверный страх везде встречает и провожает
его, и нельзя ручаться, чтоб это не имело на него влияния, не усиливало в
нем его ярости, его звериных наклонностей. Даже дети знают, что он
"отказывается от отца и матери". Странное дело, сколько мне ни случалось
видеть палачей, все они были люди развитые, с толком, с умом и с
необыкновенным самолюбием, даже с гордостью. Развилась ли в них эта
гордость в отпор всеобщему к ним презрению; усиливалась ли она сознанием
страха, внушаемого ими их жертве, и чувством господства над нею, - не знаю.
Может быть, даже самая парадность и театральность той обстановки, с которою
они являются перед публикой на эшафоте, способствуют развитию в них
некоторого высокомерия. Помню, мне пришлось однажды в продолжение
некоторого времени часто встречать и близко наблюдать одного палача. Это
был малый среднего роста, мускулистый, сухощавый, лет сорока, с довольно
приятным и умным лицом и с кудрявой головой. Он был всегда необыкновенно
важен, спокоен; снаружи держал себя по-джентльменски, отвечал всегда
коротко, рассудительно и даже ласково, но как-то высокомерно ласково, как
будто он чем-то чванился предо мною. Караульные офицеры часто с ним при мне
заговаривали и, право, даже с некоторым как будто уважением к нему. Он это
сознавал и перед начальником нарочно удвоивал свою вежливость, сухость и
чувство собственного достоинства. Чем ласковее разговаривал с ним
начальник, тем неподатливее сам он казался, и хотя отнюдь не выступал из
утонченнейшей вежливости, но, я уверен, в эту минуту он считал себя
неизмеримо выше разговаривавшего с ним начальника. На лице его это было
написано. Случалось, что иногда в очень жаркий летний день посылали его под
конвоем с длинным тонким шестом избивать городских собак. В этом городке
было чрезвычайно много собак, совершенно никому не принадлежавших и
плодившихся с необыкновенною быстротою. В каникулярное время они
становились опасными, и для истребления их, по распоряжению начальства,
посылался палач. Но даже и эта унизительная должность, по-видимому, нимало
не унижала его. Надо было видеть, с каким достоинством он расхаживал по
городским улицам в сопровождении усталого конвойного, пугая уже одним видом
своим встречных баб и детей, как он спокойно и даже свысока смотрел на всех
встречавшихся. Впрочем, палачам жить привольно. У них есть деньги, едят они
очень хорошо, пьют вино. Деньги достаются им через взятки. Гражданский
подсудимый, которому выходит по суду наказание, предварительно хоть
чем-нибудь, хоть из последнего, да подарит палача. Но с иных, с богатых
подсудимых, они сами берут, назначая им сумму сообразно с вероятными
средствами арестанта, берут и по тридцати рублей, а иногда даже и более. С
очень богатыми даже очень торгуются. Очень слабо наказать палач, конечно,
не может; он отвечает за это своей же спиной. Но зато, за известную взятку,
он обещается жертве, что не прибьет ее очень больно. Почти всегда
соглашаются на его предложение; если ж нет, он действительно наказывает
варварски, и это вполне в его власти. Случается, что он налагает
значител