тый до
полусмерти; я еще никогда не видал таких язв; но он пришел с радостью в
сердце, с надеждой, что останется жив, что слухи были ложные, что его вот
выпустят же теперь из-под палок, так что теперь, после долгого содержания
под судом, ему уже начинали мечтаться дорога, побег, свобода, поля и
леса... Через два дня после выписки из госпиталя он умер в том же
госпитале, на прежней же койке, не выдержав второй половины. Но я уже
упоминал об этом.
----
7 Все, что я пишу здесь о наказаниях и казнях, было в мое время.
Теперь, я слышал, все это изменилось и изменяется. (Прим. автора).
И, однако, те же арестанты, которые проводили такие тяжелые дни и ночи
перед самым наказанием, переносили самую казнь мужественно, не исключая и
самых малодушных. Я редко слышал стоны даже в продолжение первой ночи по их
прибытии, нередко даже от чрезвычайно тяжело избитых; вообще народ умеет
переносить боль. Насчет боли я много расспрашивал. Мне иногда хотелось
определенно узнать, как велика эта боль, с чем ее, наконец, можно сравнить?
Право, не знаю, для чего я добивался этого. Одно только помню, что не из
праздного любопытства. Повторяю, я был взволнован и потрясен. Но у кого я
ни спрашивал, я никак не мог добиться удовлетворительного для меня ответа.
Жжет, как огнем палит, - вот все, что я мог узнать, и это был единственный
у всех ответ. Жжет, да и только. В это же первое время, сойдясь поближе с
М-м, я расспрашивал и его. "Больно, - отвечал он, - очень, а ощущение -
жжет, как огнем; как будто жарится спина на самом сильном огне". Одним
словом, все показывали в одно слово. Впрочем, помню, я тогда же сделал одно
странное замечание, за верность которого особенно не стою; но общность
приговора самих арестантов сильно его поддерживает: это то, что розги, если
даются в большом количестве, самое тяжелое наказание из всех у нас
употребляемых. Казалось бы, что это с первого взгляда нелепо и невозможно.
Но, однако же, с пятисот, даже с четырехсот розог можно засечь человека до
смерти; а свыше пятисот почти наверно. Тысячи розог не вынесет разом даже
человек самого сильнейшего сложения. Между тем пятьсот палок можно
перенести безо всякой опасности для жизни. Тысячу палок может вынести, без
опасения за жизнь, даже и не сильного сложения человек. Даже с двух тысяч
палок нельзя забить человека средней силы и здорового сложения. Арестанты
все говорили, что розги хуже палок. "Розги садче, - говорили они, - муки
больше". Конечно, розги мучительнее палок. Они сильнее раздражают, сильнее
действуют на нервы, возбуждают их свыше меры, потрясают свыше возможности.
Я не знаю, как теперь, но в недавнюю старину были джентльмены, которым
возможность высечь свою жертву доставляла нечто, напоминающее маркиз де
Сада и Бренвилье. Я думаю, что в этом ощущении есть нечто такое, отчего у
этих джентльменов замирает сердце, сладко и больно вместе. Есть люди, как
тигры жаждущие лизнуть крови. Кто испытал раз эту власть, это безграничное
господство над телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же
созданного, брата по закону Христову; кто испытал власть и полную
возможность унизить самым высочайшим унижением другое существо, носящее на
себе образ божий, тот уже поневоле как-то делается не властен в своих
ощущениях. Тиранство есть привычка; оно одарено развитием, оно развивается,
наконец, в болезнь. Я стою на том, что самый лучший человек может огрубеть
и отупеть от привычки до степени зверя. Кровь и власть пьянят: разви
полусмерти; я еще никогда не видал таких язв; но он пришел с радостью в
сердце, с надеждой, что останется жив, что слухи были ложные, что его вот
выпустят же теперь из-под палок, так что теперь, после долгого содержания
под судом, ему уже начинали мечтаться дорога, побег, свобода, поля и
леса... Через два дня после выписки из госпиталя он умер в том же
госпитале, на прежней же койке, не выдержав второй половины. Но я уже
упоминал об этом.
----
7 Все, что я пишу здесь о наказаниях и казнях, было в мое время.
Теперь, я слышал, все это изменилось и изменяется. (Прим. автора).
И, однако, те же арестанты, которые проводили такие тяжелые дни и ночи
перед самым наказанием, переносили самую казнь мужественно, не исключая и
самых малодушных. Я редко слышал стоны даже в продолжение первой ночи по их
прибытии, нередко даже от чрезвычайно тяжело избитых; вообще народ умеет
переносить боль. Насчет боли я много расспрашивал. Мне иногда хотелось
определенно узнать, как велика эта боль, с чем ее, наконец, можно сравнить?
Право, не знаю, для чего я добивался этого. Одно только помню, что не из
праздного любопытства. Повторяю, я был взволнован и потрясен. Но у кого я
ни спрашивал, я никак не мог добиться удовлетворительного для меня ответа.
Жжет, как огнем палит, - вот все, что я мог узнать, и это был единственный
у всех ответ. Жжет, да и только. В это же первое время, сойдясь поближе с
М-м, я расспрашивал и его. "Больно, - отвечал он, - очень, а ощущение -
жжет, как огнем; как будто жарится спина на самом сильном огне". Одним
словом, все показывали в одно слово. Впрочем, помню, я тогда же сделал одно
странное замечание, за верность которого особенно не стою; но общность
приговора самих арестантов сильно его поддерживает: это то, что розги, если
даются в большом количестве, самое тяжелое наказание из всех у нас
употребляемых. Казалось бы, что это с первого взгляда нелепо и невозможно.
Но, однако же, с пятисот, даже с четырехсот розог можно засечь человека до
смерти; а свыше пятисот почти наверно. Тысячи розог не вынесет разом даже
человек самого сильнейшего сложения. Между тем пятьсот палок можно
перенести безо всякой опасности для жизни. Тысячу палок может вынести, без
опасения за жизнь, даже и не сильного сложения человек. Даже с двух тысяч
палок нельзя забить человека средней силы и здорового сложения. Арестанты
все говорили, что розги хуже палок. "Розги садче, - говорили они, - муки
больше". Конечно, розги мучительнее палок. Они сильнее раздражают, сильнее
действуют на нервы, возбуждают их свыше меры, потрясают свыше возможности.
Я не знаю, как теперь, но в недавнюю старину были джентльмены, которым
возможность высечь свою жертву доставляла нечто, напоминающее маркиз де
Сада и Бренвилье. Я думаю, что в этом ощущении есть нечто такое, отчего у
этих джентльменов замирает сердце, сладко и больно вместе. Есть люди, как
тигры жаждущие лизнуть крови. Кто испытал раз эту власть, это безграничное
господство над телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же
созданного, брата по закону Христову; кто испытал власть и полную
возможность унизить самым высочайшим унижением другое существо, носящее на
себе образ божий, тот уже поневоле как-то делается не властен в своих
ощущениях. Тиранство есть привычка; оно одарено развитием, оно развивается,
наконец, в болезнь. Я стою на том, что самый лучший человек может огрубеть
и отупеть от привычки до степени зверя. Кровь и власть пьянят: разви