кунова подслужиться и тем достать копейку никто
бы не стал на него сердиться или смотреть на него с особым презрением. Всяк
понимал, что он это делает просто из-за денег. На этот счет простой народ
вовсе не так щепетилен и чутко умеет различать дело. Устьянцеву не
понравился собственно я, не понравился ему мой чай и то, что я и в
кандалах, как барин, как будто не могу обойтись без прислуги, хотя я вовсе
не звал и не желал никакой прислуги. Действительно, мне всегда хотелось все
делать самому, и даже я особенно желал, чтоб и виду не подавать о себе, что
я белоручка, неженка, барствую. В этом отчасти состояло даже мое самолюбие,
если уж к слову сказать пришлось. Но вот, - и решительно не понимаю, как
это всегда так случалось, - но я никогда не мог отказаться от разных
услужников и прислужников, которые сами ко мне навязывались и под конец
овладевали мной совершенно, так что они по-настоящему были моими господами,
а я их слугой; а по наружности и выходило как-то само собой, что я
действительно барин, не могу обойтись без прислуги и барствую. Это,
конечно, было мне очень досадно. Но Устьянцев был чахоточный,
раздражительный человек. Прочие же из больных соблюдали вид равнодушия,
даже с некоторым оттенком высокомерия. Помню, все были заняты одним
особенным обстоятельством: из арестантских разговоров я узнал, что в тот же
вечер приведут к нам одного подсудимого, которого в эту минуту наказывают
шпицрутенами. Арестанты ждали новичка с некоторым любопытством. Говорили,
впрочем, что наказанье будет легкое - всего только пятьсот.
Понемногу я огляделся кругом. Сколько я мог заметить, действительно
больные лежали здесь все более цынготною и глазною болезнями - местными
болезнями тамошнего края. Таких было в палате несколько человек. Из других,
действительно больных, лежали лихорадками, разными болячками, грудью. Здесь
не так, как в других палатах, здесь были собраны в кучу все болезни, даже
венерические. Я сказал - действительно больных, потому что было несколько и
пришедших так, безо всякой болезни, "отдохнуть". Доктора допускали таких
охотно, из сострадания, особенно когда было много пустых кроватей.
Содержание на абвахтах и в острогах казалось сравнительно с госпитальным до
того плохо, что многие арестанты с удовольствием приходили лежать, несмотря
на спертый воздух и запертую палату. Были даже особенные любители лежать и
вообще госпитального житья-бытья; всех более, впрочем, из исправительной
роты. Я с любопытством осматривал моих новых товарищей, но, помню,
особенное любопытство тогда же возбудил во мне один, уже умиравший, из
нашего острога, тоже чахоточный и тоже в последних днях, лежавший через
кровать от Устьянцева и, таким образом, тоже почти против меня. Звали его
Михайлов; еще две недели тому назад я видел его в остроге. Он давно уже был
болен, и давно бы пора ему было идти лечиться; но он с каким-то упорным и
совершенно ненужным терпением преодолевал себя, крепился и только на
праздниках ушел в госпиталь, чтоб умереть в три недели от ужасной чахотки;
точно сгорел человек. Меня поразило теперь его страшно изменившееся лицо, -
лицо, которое я из первых заметил по вступлении моем в острог; оно мне
тогда как-то в глаза кинулось. Подле него лежал один исправительный солдат,
уже старый человек, страшный и отвратительный неряха... Но, впрочем, не
пересчитывать же всех больных... Я вспомнил теперь и об этом старикашке
единственно потому, что он произвел на меня тогда тоже некоторое
впечатл
бы не стал на него сердиться или смотреть на него с особым презрением. Всяк
понимал, что он это делает просто из-за денег. На этот счет простой народ
вовсе не так щепетилен и чутко умеет различать дело. Устьянцеву не
понравился собственно я, не понравился ему мой чай и то, что я и в
кандалах, как барин, как будто не могу обойтись без прислуги, хотя я вовсе
не звал и не желал никакой прислуги. Действительно, мне всегда хотелось все
делать самому, и даже я особенно желал, чтоб и виду не подавать о себе, что
я белоручка, неженка, барствую. В этом отчасти состояло даже мое самолюбие,
если уж к слову сказать пришлось. Но вот, - и решительно не понимаю, как
это всегда так случалось, - но я никогда не мог отказаться от разных
услужников и прислужников, которые сами ко мне навязывались и под конец
овладевали мной совершенно, так что они по-настоящему были моими господами,
а я их слугой; а по наружности и выходило как-то само собой, что я
действительно барин, не могу обойтись без прислуги и барствую. Это,
конечно, было мне очень досадно. Но Устьянцев был чахоточный,
раздражительный человек. Прочие же из больных соблюдали вид равнодушия,
даже с некоторым оттенком высокомерия. Помню, все были заняты одним
особенным обстоятельством: из арестантских разговоров я узнал, что в тот же
вечер приведут к нам одного подсудимого, которого в эту минуту наказывают
шпицрутенами. Арестанты ждали новичка с некоторым любопытством. Говорили,
впрочем, что наказанье будет легкое - всего только пятьсот.
Понемногу я огляделся кругом. Сколько я мог заметить, действительно
больные лежали здесь все более цынготною и глазною болезнями - местными
болезнями тамошнего края. Таких было в палате несколько человек. Из других,
действительно больных, лежали лихорадками, разными болячками, грудью. Здесь
не так, как в других палатах, здесь были собраны в кучу все болезни, даже
венерические. Я сказал - действительно больных, потому что было несколько и
пришедших так, безо всякой болезни, "отдохнуть". Доктора допускали таких
охотно, из сострадания, особенно когда было много пустых кроватей.
Содержание на абвахтах и в острогах казалось сравнительно с госпитальным до
того плохо, что многие арестанты с удовольствием приходили лежать, несмотря
на спертый воздух и запертую палату. Были даже особенные любители лежать и
вообще госпитального житья-бытья; всех более, впрочем, из исправительной
роты. Я с любопытством осматривал моих новых товарищей, но, помню,
особенное любопытство тогда же возбудил во мне один, уже умиравший, из
нашего острога, тоже чахоточный и тоже в последних днях, лежавший через
кровать от Устьянцева и, таким образом, тоже почти против меня. Звали его
Михайлов; еще две недели тому назад я видел его в остроге. Он давно уже был
болен, и давно бы пора ему было идти лечиться; но он с каким-то упорным и
совершенно ненужным терпением преодолевал себя, крепился и только на
праздниках ушел в госпиталь, чтоб умереть в три недели от ужасной чахотки;
точно сгорел человек. Меня поразило теперь его страшно изменившееся лицо, -
лицо, которое я из первых заметил по вступлении моем в острог; оно мне
тогда как-то в глаза кинулось. Подле него лежал один исправительный солдат,
уже старый человек, страшный и отвратительный неряха... Но, впрочем, не
пересчитывать же всех больных... Я вспомнил теперь и об этом старикашке
единственно потому, что он произвел на меня тогда тоже некоторое
впечатл